Право имею - Айлин Лин

Чёрное дуло револьвера смотрело точно на неё…

Глава 20

За окнами выло. Метель к ночи разгулялась вовсе: ветер бил в стёкла снежной крупой, гудел в печных трубах, стремясь сорвать ставни с креплений.

В то время как непогода ярилась за толстыми стенами моего дома, в гостиной горел камин, поленья потрескивали, огонь танцевал по берёзовой коре. Пахло воском и яблочным пирогом, который Прасковья испекла к чаю. Но мне от этого тепла посреди воющего города делалось не уютно, а совестно.

Дядя Михаил, посетовав на годы и ноющие кости, ушёл спать сразу после ужина, прислуга разошлась, и я устроилась у огня с романом. Спать не могла, как и сосредоточиться над чертежами будущей лечебницы.

Я перевернула страницу, поймав себя на мысли, что не понимаю ни слова.

Ольга с охраной уехала к баронессе на ужин и давно должна была вернуться.

Метель, говорила я себе. Фон Розен словоохотлива, ужин плавно перетёк на посиделки с картами. К тому же в такую погоду никто не гонит лошадей.

Тут ветер наддал так, что дрогнули стёкла в рамах, и я против воли дёрнулась. Решительно захлопнув книгу, отложила на столик. Сквозь вой вдруг пробилось что-то ещё… Быстро подошла к окну: в белой круговерти у ворот метались конные тени с седоками. Ближайший ко мне всадник прижимал к себе что-то тёмное, наклонившись над ним всем корпусом, будто защищая от пронизывающего холода.

Стукнула калитка, во дворе закричали, но я не стала вслушиваться, я уже бежала прочь из гостиной. Внизу хлопнула входная дверь, по лестнице загрохотали шаги, дверь в квартиру распахнулась от удара, и в дом вместе с людьми ворвался холод.

Я замерла, ощущая, как леденею внутри, как члены перестают слушаться.

Через порог тяжело перешагнул Василий, бережно неся Ольгу на руках. Её голова безвольно запрокинулась через его локоть, шапка потерялась, тёмные волосы рассыпались и качались в такт шагам. Шуба на Оле была наполовину расстёгнута, и я увидела, как на светлом платье по всему левому боку чернеет кровь.

Следом за ними показался Степан с висящим на нём Артёмом, который, с трудом перебирая ногами, смотрел перед собой блуждающим взглядом. По его лицу из рассечённой брови ползла кровь.

— В столовую. Быстро! — хрипло, едва совладав с голосом, распорядилась я. — Мотя! Кипяток, чистые полотенца и как можно больше света! Макар!

Еникеев уже стоял рядом. Я сжала руки в кулаки и отчеканила:

— В Еленинский институт, угол Кирочной и Знаменской. Привезёшь Николая Васильевича Склифосовского. Скажешь: огнестрельная рана в грудь, женщина при смерти. Откажется, предлагай любые деньги. Если и так упрётся, тащи силой. Гони!

Макар исчез, едва я договорила.

До Еленинского было рукой подать — по Кирочной до Литейного десять минут даже в метель.

«Лишь бы профессор оказался на месте», — мысленно добавила я.

Ольгу уложили на стол, прежде сняв верхнюю одежду. Я разрезала ножницами платье и увидела маленькую рану под левой ключицей, из неё толчками шла кровь. Я плотно прижала сложенное полотенце и держала, пока Мотя, тихо шепча молитвы, подкладывала под Ольгу клеёнку.

— Дышит? — полными ужаса глазами спросила няня.

— Да, — кивнула я, глядя, как грудь раненой едва заметно поднимается.

Артёма привели сюда же, усадили на стул. Мотя, закончив помогать мне, кинулась к нему, парню порезали плечо и крепко приложили по голове.

— Докладывай. — В дверях появился дядя Михаил. Поверх ночной сорочки он успел накинуть сюртук, волосы торчали в беспорядке надо лбом.

Степан, замерший у окна, вытянулся:

— Дозволь доложить, ваше сиятельство. Ольгу Аркадьевну стрелили в грудь. Подошёл один к дверце, я в него попал, но он успел выпалить. Свои его под руки увели. Егор убит, его первым свалили, череп проломлен. Федот тоже там остался. Тела у поворота к Новой Голландии, при разбитых санях. Нападавших было душ восемь, ушли в метель, побитых своих унесли. Засада была, ваше сиятельство: дровни поперёк, и сани ихние с разгона ударили нам в бок. Ждали нас.

— Рассмотрел, кто стрелял?

— Никак нет. Снег в глаза, да и темень. Видел только, что росту среднего, без шапки был. Боле ничего.

Михаил Константинович помолчал. Желваки ходили под щетиной.

— Понял тебя. Прокофий, — обернулся к своему помощнику, — седлай коней. Степан, собирайся, покажешь место. Заберём Егора с Федотом, негоже им под снегом лежать. Василий, скачи к полиции, вызови их туда же.

Он повернулся ко мне, и командный голос немного смягчился:

— Сашенька, не жди нас, вернёмся поздно.

Я кивнула. Полотно под моей ладонью промокло насквозь, Мотя подала свежее. Под пальцами, на Ольгиной шее, едва прощупывался пульс, частый и слабый.

Вскоре внизу заскрипели ворота, простучали копыта, и двор затих.

* * *

Склифосовский приехал через двадцать минут. Быстро вошёл, на ходу сбросил шубу Макару на руки. Врач был плотного сложения, с короткой седой бородой, с красным от мороза лицом. Он удивлённо посмотрел на лежащую на столе Ольгу, на множество зажжённых ламп вокруг неё, затем перевёл глаза на меня.

— Вы распорядились? — и, не дожидаясь ответа, добавил: — Весьма предусмотрительно.

Доктор подошёл ближе, и изумление проступило отчётливее:

— Вы правильно давите на рану, кто-то научил? — спросил он, ещё раз задумчиво на меня покосившись, и, не став ждать ответа, обернулся к Моте: — Несите свежий кипяток, ещё один таз. Всё остальное у нас с собой.

Дальше всё завертелось с невообразимой скоростью. Вместе с хирургом прибыл и его фельдшер, Илья. Моте вручили лампу и приказали держать так, чтобы свет падал точно на рану. Меня никто не гнал — Николай Васильевич лишь велел мне не загораживать свет.

Илья положил все инструменты в плоский эмалированный лоток и залил карболовым раствором. Склифосовский снял сюртук, закатал рукава сорочки до локтей и долго, минуты три, мыл руки над тазом: сперва щёткой с мылом, докрасна, потом окунул по запястья в раствор сулемы. Фельдшер полил ему на ладони из склянки, и хирург больше ни к чему, кроме раны и инструментов, не прикасался.

— Хлороформ, — сказал он, не оборачиваясь.

Фельдшер наложил на лицо Ольги проволочную маску, обтянутую марлей, и стал капать на марлю из тёмной склянки, считая вполголоса. По комнате пополз сладковатый тяжёлый запах. Ольга слабо шевельнулась, пробормотала что-то и обмякла. Илья оттянул ей веко, посмотрел на зрачок, пощупал пульс на запястье и удовлетворённо кивнул.

Склифосовский обмыл