Право имею - Айлин Лин

Ольга повернула голову.

— Хочешь о ней рассказать Александре Николаевне?

— Да. Я приведу её сюда.

— Хорошо, ребёнку коровье молоко живот крутит.

Дуняша кивнула, закрепив бинт булавкой.

— Не тянет?

Ольга пошевелила пальцами левой руки.

— Нет.

— Тогда полежите спокойно. Я чай принесу.

— Дуняша…

— Что?

— Я вроде должна жалеть ни в чём не повинного ребёнка, но мне отчего-то… Вовсе её не жаль. Я плохой человек, да?

— Вы хорошая, Ольга Аркадьевна, — Евдокия убрала склянку в корзинку. — Не наговаривайте на себя.

Ольга благодарно улыбнулась уголками губ:

— Спасибо…

* * *

На Шпалерной Горчакова держали в одиночной камере на втором ярусе, и на допрос его привели в ту же комнату, где Завьялов в последний раз говорил с Лушковым.

За эти дни князь осунулся, был небрежно брит — на скуле осталась полоска щетины, которую пропустил тюремный цирюльник. Но при этом держался Алексей Дмитриевич привычно прямо и, сев на привинченный к полу табурет, сложил руки на коленях с высокомерным спокойствием.

Завьялов перебирал бумаги не торопясь. В углу за столиком пристроился письмоводитель, у дверей замер конвойный.

— Софью Аркадьевну схоронили вчера, — заговорил Павел Матвеевич, не поднимая головы. — На Смоленском.

Что-то дрогнуло у князя в лице, и он хрипло спросил:

— А ребёнок?

— Её отдали под временное попечение.

— Кому? — всё внутри Горчакова сжалось, он боялся и одновременно жаждал услышать ответ на свой вопрос.

— Александре Николаевне, — остро глянул на него следователь.

Алексей Дмитриевич на мгновение прикрыл тяжёлые веки. Как ни претила ему эта мысль, а уж лучше его дочь будет под опекой Оболенской, чем у той родни, что осталась.

Его троюродный брат Аполлинарий, мелкий податной чиновник в Нижнем, всю жизнь писал ему слёзные письма, клянчил то на векселя, то на лечение жены, а в гостях считал глазами серебро на столе. Этот, прознав, что князь под судом, а род висит на одной младенческой жизни, явится первым: не девочку приголубить, а наложить руку на дом на Фонтанке и на казённую пенсию сироте. Подержит её при себе ровно столько, сколько нужно, чтобы получать за неё деньги, а после сбудет в какой-нибудь захудалый пансион.

Со стороны Софьи было не лучше. Брат её, Аркадий, спустил в стукалку приданое и закладывал чужое добро; тётка по матери держала в Туле меблированные комнаты с дурной славой. Эти прибрали бы внучатую племянницу с тем же расчётом.

Оболенская хоть и зла на него, а ребёнка не обидит. Это князь знал твёрдо.

Сам он навряд ли выберется, каторги не миновать. Бумаги по Покровскому собраны, Власов развязал язык, а деньги, на которые он думал откупиться, отныне ему недоступны.

Завьялов отложил одну папку, придвинул другую.

— Перейдём к делу. Ссуды по Покровскому. Январская и майская, всего восемнадцать тысяч закладными листами. В имение деньги не поступили, на счёт графини тоже. Власов в своей записке указывает на некоего Селиванова, через которого листы пускали в оборот. Селиванова мы нашли. Он показал, кому передавал выручку.

— Власов лжёт, — ровно возразил Горчаков. — Управляющий мог брать на себя что угодно, я за его записки не отвечаю.

— Власов под стражей в Орле и говорит охотно. Лушков, тот молчал… И он, к слову, умер здесь за завтраком. Причина смерти — паралич сердца.

— Жаль старика, — князь и бровью не повёл.

— Жаль, — согласился следователь и сделал какую-то пометку на полях своей тетради, затем выложил на стол сложенный лист. Развернул и держал так, чтобы подследственный смог прочитать текст.

— Это вам знакомо? Письмо, попавшее в редакцию «Нового времени». Подпись «А. Г.». Велено убрать Ратманова, Громовых и графиню Оболенскую до поверочной ревизии. Адресовано Дмитрию, вашему помощнику, которого мы пока ищем.

— Я этого не писал.

— Я знаю, что не писали.

Горчаков удивлённо вскинул брови. Павел Матвеевич подождал, дав паузе повисеть.

— Почерк похож на ваш, дюже похож, но всё же это писали не вы, — продолжил он. — Эксперт выдал заключение, что записка эта подложная, ваше сиятельство. Кто-то очень хотел, чтобы вы пошли под суд за убийство.

В образовавшейся тишине было слышно, как по коридору мимо тяжело прошёл надзиратель.

— Кто? — тихо спросил князь.

— А вот тут я надеялся на вас. — Завьялов сложил письмо. — Людей рядил человек по кличке Обмороженный, он же Семён Зуев, бывший унтер. Через него заказали нападения на графиню и на профессора Ратманова. И на вашу жену в поезде.

Горчаков медленно выпрямился.

— На Софью покушался Зуев?

— Зуев или его человек. Горничную зарезали, княгиню смертельно ранили, багаж, правда, не весь, полагаю лишь то, что представляло ценность, взяли, — следователь, не мигая, смотрел на князя в упор.

Арестант вдруг весь сжался, плечи ссутулились, глаза потускнели.

— Андрей, — с трудом выговорил он, глядя на свои сцепленные в замок руки.

Завьялов, кивнув, перевернул лист.

— Андрея Алексеевича нашли в номерах при трактире за Московской заставой. Убит ножом в шею.

Горчаков не шевельнулся. Руки его так и лежали на коленях, но костяшки пальцев побелели пуще прежнего.

— Кто? — прохрипел с трудом.

— Тот же Зуев, по всему. По версии следствия, они не поделили деньги. Ваш сын, ваше сиятельство, нанял убийцу; подделал ваше письмо и послал душегубов за вашей беременной женой. Зуев же, обстряпав дело, прирезал и его. Вот вам вся цепочка.

Алексей Дмитриевич сидел совершенно неподвижно и смотрел в одну точку на зелёном сукне стола. Лицо его не выражало уже ничего. Завьялов видел такое и прежде и знал, что теперь арестант, либо расскажет всё, либо будет молчать до самого суда.

— Алексей Дмитриевич, — позвал он. — Вы слышите меня?

Горчаков поднял голову. Взгляд был пустой.

— Я устал, — выдавил он с трудом. — Уведите меня.

— У нас не кончен допрос.

— Я более ничего не скажу. Уведите.

Павел Матвеевич смотрел на него ещё несколько секунд, потом кивнул конвойному у двери. Князя подняли под локоть, и он послушно встал, ссутулившись. Тот, кто входил сюда, держа спину прямо, теперь шёл к двери стариковской походкой, мелко переставляя ноги.

Глава 23

Лукерья сидела у окна, расстегнув ворот, и девочка сосала