Босс. 45 – баба ягодка опять - Арина Арская

Встаю. Разворачиваюсь. И шагаю к двери, чеканя шаг по разбросанным бумагам. Каждый удар каблука о паркет — выстрел.

— Вера…

Я не останавливаюсь. Хватаюсь влажной ладонью за ручку двери.

— Вера! — говорит громче.

Я всё же оборачиваюсь. Вскидываю бровь, изображая само спокойствие.

— Что, Михаил Валентинович? — мой голос звучит ровно, но внутри всё дрожит, всё кричит. — Вы готовы признать, что ваши слова о холодном нейтралитете были поспешными?

Возмущенно заправляет рубашку в брюки.

— Вера, — он делает шаг ко мне. — Ты что, меня сейчас… использовала?

Я замираю.

— Ты что, — он запинается, качает головой, будто сам не верит в то, что говорит. — Ты сейчас меня отлюбила в плохом значении этого слова, что ли?

Щеки вспыхивают огнем. Господи, как это вульгарно звучит. И как… точно.

— Ну, теперь хотя бы твои слова о том, что мы должны остановиться, имеют смысл, — выдавливаю я улыбку и снова тяну ручку на себя. — Хорошего дня, Михаил Валентинович.

— Я тебе этого не прощу, — его голос настигает меня у самой двери. — Я тебя теперь больше близко к себе не подпущу. Поняла меня?

Я оборачиваюсь в последний раз, обхватив влажной ладонью холодный металл ручки.

— Вот и отлично, — улыбаюсь во все тридцать два. — А вам, Михаил Валентинович, сейчас лучше заняться подготовкой к свадьбе.

Презрительно фыркаю, толкаю дверь и выхожу в приемную.

Марины нет. ЕМонитор выключен. Она специально ушла. Специально оставила нас наедине.

Выдыхаю. Шумно, прерывисто, дрожа. Прижимаю ладонь ко рту, чтобы не заорать. Глаза щиплет от подступивших истерических слез.

Приглаживаю дрожащими руками растрепанные волосы. Они путаются в пальцах. Выскальзываю в коридор.

И тут же наталкиваюсь на Марину. Она стоит у стеночки возле лифтов, бледная, с круглыми глазами. Увидев меня, делает шаг навстречу, вглядывается в мое лицо.

— Ну что? — шепчет она взволнованно. — Помирились?

Я обхожу ее, направляясь к лифту.

— Нет, — говорю, нажимая кнопку вызова.

Лифт приезжает с тихим «дзинь». Двери открываются, я шагаю внутрь и нажимаю кнопку своего этажа. Успеваю увидеть ошарашенное лицо Марины.

— А что же это тогда было, если не примирение? — шепчет она мне вслед, когда дверь лифта закрываются. — Ничего не понимаю… Но так переживаю…

Глава 60

— Хозяйка у тебя дурочка, — говорит моя мама и протягивает кусочек моркови насторожённому Гоше.

— Вер-ррр-руся хор-ррр-рошая, — возражает он и аккуратно, цепкими лапками забирает морковь из пальцев мамы.

— Хорошая-то хорошая, — мама качает головой, — но все-таки дурочка.

Она приглаживает волосы, поправляет на животе фартук и возвращается к столу, на котором её ждут овощи для салата: мясистые помидоры с глянцевыми боками, пупырчатые короткие огурчики и Ф=фиолетовый лук.

Мама приехала ко мне в гости пару дней назад.

А после разговора с Михаилом о холодном нейтралитете прошло уже почти три недели.

И да, мы всячески стараемся держаться друг от друга подальше.

Только вот планёрки у нас в компании теперь почти каждый день, и каждая утренняя планёрка начинается с мрачных взглядом между мной и Михаилом.

Вот как всё происходит:

Он входит в конференц-зал, а я там уже сижу с каменным лицом. Он садится напротив, поправляет галстук, откидывается на спинку кресла. Смотрит на меня исподлобья. Я смотрю в ответ.

Две-три минуты молчания, и он начинает ко всем придираться.

Марина на прошлой неделе шепнула мне в лифте: «Верусь, вы бы уже или подрались, или… ты меня поняла… а то атмосфера в офисе как перед ядерным взрывом».

Такими же мрачными и угрюмыми переглядками эти планёрки и заканчиваются.

И что самое странное: именно после того, как я вышла растрёпанная из кабинета Михаила, все сплетни резко оборвались. Компания затихла. Главные сплетницы замерли в ожидании.

— Твоя хозяйка, — мама вновь обращается к Гоше, который аппетитно и громко грызёт морковку, — уже могла на себе мужика женить, а вместо этого сидит здесь на кухне и страдает.

— Я не страдаю, — кладу на стол пучок вымытой петрушки.

Капли воды слетают с зелёных листьев на клеёнку, и по кухне разливается свежий, терпковатый запах зелени. За окном чирикают воробьи, солнце заливает подоконник.

— Мы с Мишей поняли, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — и оба согласились, что у нас будущего нет.

Мама подхватывает нож и с осуждением косится на меня. Поджимает губы и вновь качает головой. Бесшумно разрезает помидар на две половины.

Ни за что ей не признаюсь, что Миша мне снится каждую ночь.

Ни за что не признаюсь, что я окончательно и бесповоротно влюбилась.

Ведь рано или поздно я могу перебороть в себе это глупое и абсурдное чувство.

Просто надо подождать. Ещё немного. Месяц, два, полгода… Однажды меня отпустит.

В конце концов, я же пережила развод и бывшего мужа в итоге разлюбила.

— Что самое обидное, — мама продолжает возмущаться и аккуратно вырезает из помидора плодоножку, — я даже не познакомилась с этим твоим Мишей. Я даже не знаю, как он выглядит.

— Ничего, — хмыкаю я. — Познакомишься с ним, когда наш Максимка женится на Ксюше. На свадьбу нас всё равно пригласят.

Пожимаю плечами и продолжаю обиженно смотреть перед собой.

— Вот познакомлюсь с ним, — обещает строго мама и для убедительности стучит тупой стороной ножа по разделочной доске, — и по голове ему тоже постучу.

Гоша на жёрдочке замирает, рассыпая вокруг себя крошки от морковки.

— По го-лов-ве! По го-лов-ве! — затем скандирует он, раскачиваясь.

— Ты мне поможешь? — мама серьезно спрашивает у Гоши.

— Помогу! — воинствующе топорщит перья Гоша.

Звонит дверной звонок.

Я вся напрягаюсь. Смотрю в сторону прихожей. В голове вспыхивает мысль, что это может быть Миша, который явился признать своё жалкое поражение.

Открою дверь, а он там на коленях стоит и рыдает.

Встаю, поправляю халат. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди, а лицо у меня без грамма косметики.

Закатываю рукава выше локтей. Я Мише без боя не сдамся. Я его выгоню гордо и бесповоротно.

Торопливо шагаю в прихожую. Мимоходом смотрю в зеркало.

Распускаю и взбиваю волосы кончиками пальцев, чтобы выглядеть более провокационно. На всякий случай.

Резко открываю дверь и замираю. На пороге моей скромной квартиры стоит не Миша. Передо мной замерла пожилая пара.

Крепенький старичок с тростью. Одет в твидовую тройку благородного серо-коричневого цвета. Жилет застёгнут на все пуговицы, из нагрудного кармашка выглядывает уголок белоснежного платка. Лицо морщинистое, пятнистое и какое-то... очень злое.

Густые седые брови нависают над острыми, мрачными глазами. По телосложению я вижу, что в молодости он явно был крупным мужчиной — широкие угловатые плечи, мощная шея, крупные кисти рук, сжимающие набалдашник