Цена перемен - Юлия Арниева

Я достала шкатулку — небольшую, со стертыми углами и гладкой медной пластиной на крышке — и приняла маленький ключ из ее руки.

— Можете быть совершенно покойны: я сделаю все, что в моих силах, чтобы оградить Эдмунда от любых невзгод, — ответила я. — Но на сегодня пожалуй хватит. Вам необходим сон, ведь завтрашнее переселение потребует немало сил — а это испытание, способное истощить стойкость даже вполне здорового человека.

— Добрых снов, миледи, — пожелала Берит, откидываясь на подушки.

— Добрых, — ответила я, прежде чем выйти из комнаты.

У себя в кабинете я просидела над письмами до второго часа ночи. Почерк был ровным, беглым, но это не была рука наемного писца — слишком свободным казался слог; так пишет человек, привыкший повелевать, а не исполнять чужую волю. Ни подписи, ни оттиска личного герба на сургуче — печати были самыми обыкновенными. «Любезный кузен» — и далее бесконечные отчеты: бочонки, тюки, фрахт, расчет долей. Товар «известного свойства» благополучно пересекал океан во все военные годы, когда любое французское сукно или вино находилось под строжайшим запретом, — и на этой контрабанде, судя по ведомостям, наживали целые состояния. Однако доля Чарльза Хавершема неумолимо сокращалась от письма к письму, и последние послания походили уже не на переписку партнеров, а на сухие инструкции управляющему.

Вывод напрашивался сам собой: компаньоны Чарльза принадлежали к числу тех, кто делит прибыль исключительно по праву сильного, и они бессовестно обирали человека, который скрывался за океаном и был лишен всякой возможности искать защиты у закона. А обращение «кузен»… У покойного Чарльза, насколько мне было известно, имелся лишь один кузен — тот самый джентльмен, что ныне столь усердно чернит мое имя в лондонских гостиных и требует бесконечных отсрочек в суде.

Я убрала письма в конторку, заперла её на два оборота ключа и легла в постель. Однако тяжесть того, что теперь лежало под замком, не отпускала меня: я ещё долго лежала в темноте, глядя на гаснущие угли в камине и мысленно возвращаясь к прочитанному.

Утренний свет, впрочем, заставил меня спрятать тревоги поглубже и взяться за дела. Едва поднявшись, я призвала к себе Фентона и экономку. Дворецкий, к его чести, встретил с полным пониманием важности дела, а миссис Гербакл — с безмолвным неодобрением, которое, впрочем, ничуть не помешало нашей работе. К вечеру малую гостиную в восточном крыле надлежало превратить в жилые покои: перенести кровати и поставить их изголовьем к простенку, подальше от дверей; у выхода на террасу установить ширму от сквозняков; постелить ковер поплотнее, а у постели повесить колокольчик, чтобы больная могла позвать служанку, не напрягая голоса.

Доктор Моррис, узнав о готовящемся переезде, одобрил его без единого колебания.

— Больному, который день за днем видит из окна лишь одну и ту же унылую стену, каждое утро кажется продолжением вчерашнего, — заметил он. — А внизу ее ждут парк, свет и весеннее оживление птиц. Сердца это, увы, не исцелит, но поддержит ее дух, а дух у этой бедной женщины теперь трудится за двоих.

Фентону же я поручила дело, требовавшее большей деликатности.

— Мастеру Эдмунду необходим наставник. Если не сейчас, то к лету, однако поиски следует начать теперь же: те, кто нам подойдет, вряд ли сидят без дела. Наведите справки — напишите викарию в Тетфорд, отправьте запрос в Норидж. Мне нужен молодой человек скромного звания, сведущий в чтении и счислении, но прежде всего — наделенный редким терпением. Четырехлетний мальчик, недавно потерявший отца и выросший вдали от Англии, — не тот ученик, чей характер следует ломать розгой. Тот, кто явится к нам с подобными намерениями, немедленно покинет этот дом.

— Осмелюсь заметить, миледи, — произнес Фентон со свойственной ему мягкой почтительностью, — у прежнего викария в Тетфорде есть младший сын. Молодой человек надеялся поступить в Кембридж, однако недостаток средств в семействе заставил его отказаться от этих планов. Он кроткого нрава и искренне привязан к детям; мне самому доводилось видеть, с каким терпением он занимался с учениками воскресной школы.

— Вот с него и начните. Мы предложим ему достойное содержание с условием месячного испытания, и судить о его успехах станем не по знанию латыни, а по тому, сумеет ли он завоевать привязанность мальчика.

За обедом я обратилась к мистеру Радду.

— Мне требуется кресло на колесах, мистер Радд. Для миссис Хавершем, чтобы мы могли вывозить ее на террасу и в парк, как только установится тепло. В Бате подобные экипажи возят вдоль галерей: три колеса, переднее — малое и поворотное, снабженное рукоятью для сидящего, а сзади ручка для слуги. Доводилось ли вам видеть нечто подобное?

— Видеть не доводилось, миледи, но устройство мне вполне ясно, — отозвался Радд, уже чертя вилкой по скатерти. Я поспешила придвинуть к нему грифельную доску, которую с некоторых пор держали в малой столовой именно для этих нужд. — Кузов надобно сделать плетеным, из ивовых прутьев: он выйдет и легким, и податливым. Колеса мы закажем каретнику в Тетфорде, а вот переднюю вилку я бы выковал сам у нашего кузнеца…

— Окончить работу нужно к первому теплу, мистер Радд. К апрелю.

— К апрелю экипаж будет готов, — ответил Радд со спокойной уверенностью.

Осталось уладить дела на кухне. Миссис Бакстон выслушала мои наставления, чинно сложив руки на переднике: отныне для миссис Хавершем требовался особый стол — крепкие бульоны, тщательно очищенные от жира, отварная рыба, птица, овсяная каша с ложкой меда и печеные фрукты; ничего жареного, тяжелого или приправленного пряностями. После памятной болезни графа кухарка относилась к моим предписаниям со всем возможным почтением; она присела в реверансе и заверила, что все будет исполнено в точности, добавив от себя:

— У меня есть славная малая жаровня, миледи. Мы станем держать бульон теплым прямо в покоях больной, чтобы не остудить его, пока несут через весь дом.

Я похвалила и эту предусмотрительность, и саму Бакстон, мысленно отметив, что список моих забот растет куда быстрее, чем я успеваю давать распоряжения…

После обеда мы с графом поднялись в южное крыло. Я сообщила Берит, что новые покои готовы и к вечеру слуги перенесут ее вниз. Граф же, выждав приличествующее случаю молчание, повернулся к креслу у окна, где, как обычно, примостился Эдмунд.

— Итак, сэр, — произнес он внушительным тоном. — Мне доложили, что на псарне подрастают пятеро джентльменов