Цена перемен - Юлия Арниева

Матушка приняла и это за изысканный комплимент. Я же, встретив поверх бокала смеющийся взгляд графа, увидела, что мой маневр разобран до последнего хода и оценен по достоинству, — и что сам он проявил завидное благородство, не сделав в мою пользу ни единого хода, а лишь любезно расчистив для меня доску.

Глава 18

Дорогие читатели!

В комментариях неожиданно развернулась целая дискуссия о кошках в Англии начала 19 века. А потом вы предположили, что Катрин вполне способна раньше времени ввести моду на домашних любимцев.

Признаюсь честно, эта идея так увлекла меня, что я не устояла ;)

С уважением, Юлия.

— … и вообрази: венчались в новой церкви, и миссис Тумбс потом целую неделю рассказывала каждому, кого встречала, что у невесты было настоящее брюссельское кружево. Брюссельское! Уж я-то отличу брюссельское кружево от гонитонского, слава Богу, не слепая: гонитонское это было, и притом перешитое с бабушкиного чепца, я видела это кружево на старой миссис Далтон… Но дочь викария теперь важная особа, к ней теперь и не подступишься. А ведь я помню ее девочкой — веснушчатая, ноги как у цапли… Вот и суди сама, как Господь распоряжается: одним — все, другим — ничего. Мистер Баркли, к слову, совсем плох. Лошадь его пала, любимая, верховая, — так он, говорят, три дня не выходил из дому и не принимал даже доктора. Из-за лошади! Когда у меня разболелась спина, ко мне, между прочим, не спешил никто…

Карету тряхнуло на выбоине, и матушка страдальчески охнула, прижав ладонь к боку, — впрочем, нить рассказа она не потеряла.

— … а сквайр Хоторн, говорят, до того проигрался в Танбридже, что отдал под залог фамильное серебро. Его покойная мать перевернулась бы в гробу, я уверена. Вот что бывает, когда молодой человек предоставлен самому себе… Кстати, о молодых. Катрин, я все хочу сказать тебе о Лидии, да ты не слушаешь. Ты непременно должна представить сестру обществу. Какая жизнь ждет ее в Рочестере? Мистер Хейвуд человек достойный, без сомнения, но что он может ей дать? Обеды с корабельными подрядчиками? А Лидия хороша собой, ей нужно всего одно платье от хорошей модистки и один лондонский сезон под твоим покровительством — и она затмила бы любую. Теперь, когда ты графиня, твой прямой долг подумать о сестре. Она твоя родная кровь, Катрин. Если уж Господь вознес тебя так высоко, было бы грехом не протянуть руку тем, кто остался внизу… Ох! Да что же это за дорога такая! Меня всю растрясло. В почтовой карете, не поверишь, и то было покойнее — там хоть пассажиры сидели так тесно, что и покачнуться было невозможно…

Мы были уже третий день в пути, и, будь я одна, велела бы ехать без остановок до самого Лондона — оставалось не более четырех часов, и к ночи я спала бы в собственной постели. Но три дня в тесном экипаже наедине с матушкой истощили во мне ту меру дочернего смирения, какая была отпущена мне природой, и еще некоторую часть, взятую взаймы. Едва за окном показались огни придорожной гостиницы — большой, каменной, с широким двором и приличной вывеской, — я без колебаний постучала в переднюю стенку.

— Ночуем здесь, — объявила я. — Вам необходим отдых, матушка. Я не прощу себе, если этот последний отрезок пути окончательно лишит вас сил.

Матушка запротестовала было, уверяя, что она привыкла жертвовать собой и вполне могла бы потерпеть до Лондона; однако то, с какой поспешностью она принялась собирать свои шали, ясно говорило: приносить жертву не придется к нашему обоюдному удовольствию.

Дик уже отправился договариваться о комнатах — я распорядилась взять две, и подальше одна от другой, прикрывшись ради приличия предлогом: «Матушке нужен полный покой». Джейн выбралась из кареты следом за мной и глотнула вечернего воздуха с жадностью утопающего — за эти три дня на ее долю выпало едва ли не больше испытаний, чем на мою. Матушка нашла в ней ту благодарную слушательницу, какой не находила во мне, и попутно успела наставить ее по части укладки волос, чистки бархата, почтительности к старшим, а также глажения тонкого льна и плоения кружев. Джейн выслушивала все это с каменным лицом вышколенной горничной, но сегодня к вечеру ее бесстрастие начало заметно сдавать.

На дворе гостиницы царила обычная вечерняя суета: конюхи распрягали лошадей, где-то стучали ведра, пахло сеном, дымом и жареным мясом. Я разминала затекшие ноги, ожидая, пока Дик вернется с известием, что все устроено, когда со стороны сараев долетело крепкое словцо — из тех, что произносят не со зла, а от усердия.

Я обернулась. У дальнего сарая, опустившись на колени, парень лет пятнадцати по плечо запустил руку в дыру под просевшим фундаментом и шарил там, кривясь от натуги. Наконец он издал торжествующий возглас, выдернул руку — в его кулаке жалобно пищал котёнок, которого парень тотчас бесцеремонно сунул в мешок.

— Что ты намерен с ним делать? — Я подошла ближе прежде, чем успела обдумать, пристало ли графине вмешиваться в дела трактирного двора. Впрочем, этим вопросом я не задавалась уже давно.

Парень вскинулся, увидел перед собой даму в дорожном платье, за которой маячила карета с гербом, и поспешно стянул шапку.

— Да ведь… хозяин велел, миледи. Кошка в погреб заладилась, колбасу стащила — ее еще третьего дня утопили. А эти остались, под сараем сидят, шустрые, не уловить… Хозяин сказал: всех в бочку с водой, чтобы и следа их не было.

Из мешка неслось отчаянное, тонкое пищание.

— В бочку, — повторила я. — Понятно. Этого ты отдашь мне. Сейчас же.

— Да ведь хозяин же… — Парень прижал мешок к груди с усердием часового, которому велено стоять насмерть. — Мне велено всех до единого, миледи. Гневаться будет.

— Норт, заплати ему. И столько, чтобы хозяин сменил гнев на милость.

Пока Норт отсчитывал монеты, а парень, мгновенно позабыв о приказах, торопливо развязывал мешок, за моей спиной раздался знакомый драматический вздох: матушка подоспела к месту событий.

— Катрин! Деньги за кошку! За тварь, которая и фартинга не стоит! Нет, я всегда говорила: ты совершенно не знаешь цены деньгам. Расточительность, мотовство! Твой покойный отец за фартинг…

— Норт,