Цена перемен - Юлия Арниева

Джейн, явившаяся с кувшином горячей воды, так и застыла на пороге, словно обнаружила в моей комнате настоящий зверинец.

— Миледи… — Она перевела взгляд с котят на меня и обратно. — А… зачем они вам?

— Пригодятся, — ответила я, и Джейн, зная, что за этим словом у меня обыкновенно следуют вещи, которых не предскажешь, вздохнула и принялась стелить постель.

— Джейн, у тебя ведь найдется прочная нить?

Нитка нашлась. Я вырвала из записной книжки листок, скомкала, привязала и пустила бумажный комок скакать по половицам. Действие это произвело эффект громового раската: темный прыгнул первым, промахнулся, проехал по полу на всех четырех лапах и врезался в тихоню; тихоня забыл о своей меланхолии и вступил в бой; серебристая кошечка припала на передние лапы, вертя задом самым воинственным образом, а мой первый знакомый, как истинный джентльмен, выждал, пока остальные передерутся, и завладел добычей одним точным ударом. Джейн прыснула, зажала рот ладонью, не удержалась и расхохоталась в голос — впервые за три дня; я поймала себя на том, что улыбаюсь до ушей, сидя на полу в дорожном платье, и что вечер, начавшийся с матушкиных наставлений о плоении кружев, кончается решительно лучше, чем начинался.

Остаток пути назавтра мы проделали под аккомпанемент нового жанра: матушка решила, что больна. Ночлег в гостинице, сквозняки, сырые простыни и потрясение от кошек в комнатах — все это, по ее словам, окончательно подорвало здоровье, которое дети ее и без того расшатали за долгие годы. Она стонала на рессорах, прикладывала ладонь ко лбу, требовала то открыть окно, то немедленно его закрыть и кашляла — натужно, с расстановкой, посматривая, какое это производит впечатление. Впечатление это производило одно: отправить ее сразу же в Кент, как я замышляла, сделалось невозможно. Не выпроваживают же больную мать, едва ввезя ее в ворота, и я смирилась с неизбежным: два дня. Два дня и ни часом более.

Лондонский особняк встретил нас распахнутыми дверьми и легким переполохом: я не известила о приезде. Миссис Грант поспешила нам навстречу, на ходу отдавая распоряжения слугам, и присела в реверансе с укоризной, которую позволяют себе только старые доверенные слуги:

— Миледи! Если бы вы прислали записку… у нас и постели не проветрены, и Бриггс только к пятнице ждал бакалейщика…

— Дела не терпели, миссис Грант, я и сама себя не предупредила. Не тревожьтесь: нас двое, ужин самый простой. Как Мэри?

— В Саутуорке с утра, миледи. К вечеру будет непременно как всегда.

Матушку, страдальчески опиравшуюся на руку Джейн, водворили в лучшую гостевую спальню, снабдили грелкой, бульоном и вниманием, после чего она объявила, что попробует забыться сном, если в этом доме вообще возможно уснуть. Котят я распорядилась устроить в малой гостиной — корзина с одеялом у камина, блюдце, и строгий наказ дверей не распахивать. А сама села в той же гостиной с чаем и стала ждать леди Уилкс.

Расчет был прост: приметный экипаж, попавшийся нам на площади, замедлил ход самым красноречивым образом, а из окна дома напротив, я видела, шевельнулась портьера. Лондон — большая деревня, и весть о том, что графиня Хавершем вышла из кареты у своего особняка, распространялась по гостиным со скоростью лесного пожара.

Я не допила и второй чашки, когда в холле прозвучал знакомый голос, дверь распахнулась, и леди Уилкс влетела в гостиную в облаке духов и лент, раскрыв объятия еще с порога.

— Дорогая моя! Не-мыс-ли-мо! Я узнала четверть часа назад и, как видите, не стала притворяться, будто мне безразлично! Дайте на вас посмотреть… Норфолк вам к лицу, я всегда это говорила, деревенский воздух… Ах, что творится в городе, вы не поверите, у меня для вас новостей на неделю вперед!

Новости хлынули потоком: старый лорд Мортлейк после свадьбы помолодел на двадцать лет, отчего молодая леди Мортлейк постарела на те же двадцать; у Голдсмида снова устраивают музыкальный вечер, и теперь уже решительно все, кто клялся не переступать порога банкирского дома, выясняют, отчего их не позвали; барон Хартли окончательно стеснен и продает уже не только бумаги… Я слушала, вставляла подобающие восклицания, а руки мои тем временем были заняты: я неторопливо волочила по ковру нитку с бумажным бантом, и вокруг нее кипело сражение. Темный скакал боком, распушив хвост; тихоня устраивал засады за ножкой кресла; серебристая кошечка совершала стремительные вылазки из-под дивана. А первый к этому часу решил, что сражения утомительны, взобрался по моей юбке ко мне на колени, свернулся и заснул, и мурлыканье его вплеталось в трескотню леди Уилкс самым умиротворяющим образом.

На середине рассказа о Хартли леди Уилкс, наконец, проследила за моей рукой и осеклась.

— Боже, что это за прелесть? — Она подалась вперед, разглядывая спящего у меня на коленях зверька, и только тут заметила остальных. — И еще… и еще! Все как один! Какой окрас… в жизни не видала подобного — точно дым! И он… он поет?

— Мурлычет, — подтвердила я и понизила голос ровно настолько, насколько понижают его, доверяя ценные сведения. — Это, дорогая леди Уилкс, зверь редчайший. Голубая кошка из России — их привозят моряки из Архангельска, порта на Белом море, и достать такого почти невозможно; мне посчастливилось получить целый выводок, единственный в Англии. Там считают, что эти создания успокаивают нервы и лечат недуги: достаточно держать его на коленях по часу в день. Я, признаться, посмеивалась над этим, пока не испытала сама. После дня в дороге с… — я сделала крошечную паузу, — с бумагами и счетами — четверть часа, и голова ясная, как утром.

Леди Уилкс смотрела на серого с выражением, с каким иные дамы смотрят на индийские бриллианты.

— Голубая… из России… — прошептала она. — И он мурлычет… Дорогая, а нельзя ли… то есть я хочу сказать — где же такого…

— Взять негде, — сказала я честно и, выдержав должную паузу, сняла спящего с колен. — Но вам, мой добрый друг, я его подарю. Кому и владеть редкостью, как не той, кто первой навещает друзей, не дожидаясь приглашения.

Что тут началось! Котенок был водворен на колени леди Уилкс, где, к его чести, немедленно уснул снова; леди Уилкс сидела не шевелясь, боясь потревожить сокровище, и клялась мне в вечной дружбе с горячностью, какой не