Цена перемен - Юлия Арниева

после родов не знала ни сна, ни покоя, а с нею и я. Однако я уже не в том возрасте… маленькие дети совершенно лишают сил, уж мне ли не знать: я троих вырастила одна, без чьей-либо помощи. Слава Богу, мистер Хейвуд вспомнил наконец, что он муж и отец, — и Лидия с младенцем отбыла к нему в Рочестер, в собственный дом, где жене и надлежит быть. Я проводила их, вернулась в опустевшие комнаты и рассудила, что пора подумать и о себе. Я написала Эдварду, что намерена погостить у него, — так вообрази: твой брат мне отказал. Дела мануфактур, видите ли, не оставляют ему досуга. А когда я высказала свое материнское огорчение, он позволил себе намекнуть — намекнуть, Катрин! — что урежет мое содержание, если я стану настаивать.

— Уверена, вы неверно его поняли, матушка.

— Я поняла его превосходно, — отрезала она и тут же смягчилась, обводя глазами комнату. — А у тебя здесь мило, весьма мило. Шелк на стенах. Я говорила леди Фарлоу: у моей дочери, у графини, стены шелковые, — а она мне: «полно вам, откуда вы знаете». Теперь буду знать доподлинно. — Матушка удовлетворенно расправила юбку, как расправляют знамя на завоеванной твердыне. — Вот я и приехала, дитя мое, — убедиться собственными глазами, что хоть у тебя все благополучно. Мать имеет на это право. Или в Норфолке уже и этого не признают?

— Признают, — ответила я, и чтобы прекратить этот поток сетований, добавила. — Я оставлю вас, чтобы вы могли отдохнуть и переодеться к ужину.

Едва закрыв за собой дверь, я велела лакею присматривать за гостьей и немедленно известить меня, если та покинет свои покои. Сама же я поспешила в южное крыло, чтобы лично проследить за переездом Берит и ее сына. Лишь убедившись, что больная устроена со всем возможным удобством, я отправилась к себе, чтобы переодеться к ужину.

Когда я зашла за матушкой, та, судя по ее нетерпению, была готова уже давно; едва я вошла, она поднялась с кресла и устремилась мне навстречу. По пути к лестнице она шепотом, с придыханием восхищалась убранством галереи и богатством дома, но, к моему облегчению, у нее достало такта умолкнуть, едва мы начали спускаться: внизу, в холле, нас уже ожидал граф.

— Миссис Морган. — Поклон его был выверен до дюйма. — Рад приветствовать в Хавершем-холле мать моей супруги. Этот дом в вашем распоряжении.

Матушка присела в реверансе — куда глубже, чем требовалось, отчего поднялась с легким скрипом, — и залилась румянцем удовольствия.

— Ваше сиятельство… такая честь… Я всегда говорила: моя Катрин… то есть я хотела сказать — ее сиятельство…

— Ваша Катрин, — радушно подтвердил граф. — Это обстоятельство никакой титул отменить не в силах, и упоминать о нем вы имеете больше прав, чем кто-либо в Англии. Прошу к столу.

Матушка бросила на меня торжествующий взгляд, безмолвно поучая, как именно нужно ценить мать, и приняла предложенную руку. Граф повел ее в столовую с таким видом, словно исполнял важный государственный долг, и только по тому, как подчеркнуто прямо он держал спину, я угадывала, чего ему стоило это усилие.

За ужином матушка превзошла себя. Она была оживлена, любезна и обращалась к графу со смесью подобострастия и фамильярности, от которой у меня начинало сводить скулы.

— Ваше сиятельство и вообразить не может, — говорила она, отдавая должное куропатке, — как я счастлива видеть мою Катрин столь блистательно устроенной. Я ведь всегда твердила покойному мужу: эта девочка рождена для большего. Еще когда она была совсем малюткой…

— Не сомневаюсь, — сказал граф и уткнулся в тарелку. — В самом деле. Соус сегодня удался.

Соус, к слову, был точно таким же, как всегда, и я поняла это «в самом деле» без перевода; матушка же просияла. Граф между тем отложил вилку и принялся расспрашивать гостью с учтивостью столь безукоризненной, что опасную черту за ней различала одна я.

— Полагаю, вы проделали весь путь из Кента в одиночестве? Какая отвага. Дороги в это время года чрезвычайно скверны.

— Ах, ваше сиятельство, чего не сделает мать ради детей! Трое суток в почтовой карете, бок о бок бог знает с кем…

— Бог знает с кем, — сочувственно повторил граф. — И это после нескольких месяцев при внуке. Вы, я вижу, не щадите себя вовсе. Скажите, а мистер Хейвуд — он, надо полагать, был безутешен, лишаясь такой помощницы?

— Он… — матушка на мгновение запнулась, — он был весьма признателен, ваше сиятельство.

— Не сомневаюсь, что весьма. — Граф покивал с полнейшей серьезностью. — А ваш сын? Мануфактуры, парусина, флотский контракт — и ни минуты для матери. Нынешние негоцианты, черствы, как их же сухари. Вам, следовательно, остается искать утешения у дочерей.

— Увы, это так, ваше сиятельство, чистая правда! — Матушка приложила салфетку к совершенно сухим глазам. — Дочь — вот единственная опора материнской старости. Я и приехала только затем, чтобы побыть подле моей Катрин. Мне ведь многого не надо: видеть ее, слышать ее голос…

— Как же мне жаль, матушка, что вы не известили меня о приезде, — сказала я с искренним сокрушением. — Завтра рано утром я уезжаю в Лондон: дела не терпят отлагательств, и перенести поездку невозможно. Подумать только — вы проделали такой путь, чтобы провести время со мной, и застали меня лишь на один вечер… — Я выдержала паузу ровно той длины, какая требовалась. — Впрочем, все поправимо. Раз вы соскучились — поедемте вместе. Три дня пути в моем обществе, в удобном экипаже, а из Лондона я отправлю вас прямо в Кент, и вам не придется снова трястись в почтовой карете бог знает с кем.

Наступила тишина, в которой было слышно лишь тихое потрескивание свечей. На лице матушки явственно отразилось каждое мгновение внутренней борьбы. Она ехала пожить в богатом доме с шелковыми обоями на стенах, а ей предлагали дорогу, пусть и в графском экипаже, и Лондон, который она увидит разве что из окна кареты по пути обратно. Но отступать было некуда: она сама минуту назад при его сиятельстве объявила, что приехала исключительно ради дочери, а дочь завтра будет в пути.

— Что ж… — Она выпрямилась с достоинством жертвы, восходящей на эшафот. — Разумеется, дитя мое. Мать всегда там, где ее дети.

—