Цена перемен - Юлия Арниева

за кресло и смотрел на меня оттуда, точно дикий зверек. Я стоял посреди комнаты в самом нелепом положении, со шляпой в руках, и уговаривал четырехлетнего ребенка, словно упрямого кредитора. Неслыханная вещь.

— И вы уступили.

— А что мне оставалось — уводить его силой? — Он сердито ударил тростью в ковер. — Должно быть, это выглядело бы на редкость достойно.

— Пригласите его снова, Артур.

— Чтобы он опять спрятался от меня?

— Не спрячется. — Я выдержала его недоверчивый взгляд. — Этого не случится, поверьте моему слову. И вот ещё что: когда вы отправитесь на конюшню, непременно зайдите вместе с ним на псарню. Ребенку в чужом доме необходим привязанный к нему друг, Артур. Взрослые для него пока слишком велики и внушают лишь страх.

Граф долго и пристально смотрел на меня, сощурив глаза, после чего коротко хмыкнул.

— Вы задумали какую-то хитрость, я вижу это по вашему лицу.

— Я всегда руководствуюсь расчетом, Артур.

— Псарня, — повторил он, взвешивая это предложение. — Что ж… Том как раз упоминал, что у старой суки отличный выводок. — Он вдруг отвел взгляд и усмехнулся с мимолетным, почти смущенным видом. — Забавно. Мне и самому пришла в голову эта мысль еще на прошлой неделе. Но я побоялся, что выйдет не лучше, чем с теми оловянными солдатиками.

— И вы были совершенно правы, — ответила я. — Навязанный друг не принесет радости. Но если вы позволите ему выбрать самому… Для джентльмена четырех лет чрезвычайно важно, чтобы его воля уважалась.

— Для джентльмена четырех лет, — с видимым удовольствием повторил граф. — Хорошо. Пусть будет так, завтра же. — Он откинулся на спинку кресла, и суровые складки на его лице разгладились. — Ну а теперь поведайте мне о вашем Бирмингеме. Что сказали жрецы паровой машины? Приняли вас в свой храм или потребовали жертвоприношений?

Я подробно описала нашу поездку — мануфактуру Сохо, непрекращающийся гул, от которого содрогаются стены, молодых Болтона и Уатта и их полуторагодовую очередь. Граф слушал с явным наслаждением, время от времени отпуская язвительные замечания, а при упоминании водяного колеса одобрительно закивал:

— Вот это по-норфолкски. Пар требует затрат, а вода по-прежнему не стоит нам ни единого шиллинга. Дакр, к слову, придерживается тех же старинных взглядов: его дед молол зерно водой, его отец поступал так же, да и сам он… — граф слегка зевнул. — Впрочем, он непременно изложит вам свои соображения лично, и это займет не менее полутора часов. Ступайте, Катрин, вам необходимо отдохнуть после дороги. Увидимся за ужином.

До назначенного часа оставалось еще около двух оборотов стрелки, и я провела это время в своем кабинете, разбирая накопившуюся почту. Десять дней моего отсутствия привели к появлению весьма внушительной стопки корреспонденции. По давней привычке я сортировала письма на три части: дела, счета и частные известия. Последняя папка в этот раз обещала быть наиболее занимательной.

Первым лежало письмо от Шарлотты. Она тепло благодарила за приглашение и извещала, что выедет из Лондона первого марта, если позволят дороги. «Я везу с собой два ящика книг и намерение быть Вам полезной; надеюсь, ни то ни другое не обременит Ваш дом». Я улыбнулась: через неделю в Хавершем-холле прибавится ума и порядка.

Дальше шло послание леди Уилкс. Я налила себе чаю и приступила к чтению с тем чувством, с каким разворачивают свежий номер «Морнинг Пост»: известия у леди Уилкс всегда были составлены по надежному рецепту — одна доля правды на три доли преувеличения.

'…спешу уведомить Вас, дорогая графиня, что светский сезон нынче скуден на скандалы, и мы вынуждены довольствоваться самыми жалкими крохами. Мисс Эмили Стэнхоуп, о чьём итальянском учителе я писала Вам осенью, выдана наконец за старого лорда Стоукли — партия, которую её матушка именует блестящей, а весь остальной Лондон — утешительной. Молодая леди Стоукли на первом же балу имела неосторожность уронить веер подле своего итальянца, но мы в гостиных условились считать это чистой случайностью.

Лорд Честерфилд, лишившийся, как Вы помните, своей знаменитой псарни, ныне расстался и с оранжереей; говорят, его ананасы отошли к зажиточному суконщику вместе с главным садовником, и этот выскочка подаёт их теперь на своих обедах с таким видом, будто сам вырастил плоды.

Банкир Голдсмид давал музыкальный вечер, где собралась половина светского Лондона, а вторая половина теперь сокрушается о своем отсутствии. Из достоверного: барон Хартли распродаёт свои медеплавильные бумаги, и распродаёт спешно, поскольку крайне стеснен в средствах, — об этом шепчутся в Сити куда громче, чем пели у Голдсмида. Если Вам, при Ваших норфолкских начинаниях, надобна медь или закладные на неё, теперь самое время проявить твердость характера и заключить выгодную сделку.

Примите же, дорогая графиня, уверения в моей неизменной привязанности. Остаюсь Вашим преданным другом и искренне скучаю без Вашего общества…'

Я сделала мысленную заметку касательно Хартли — стеснённые продавцы бывают чрезвычайно полезны, а медь мне вскоре понадобится в количествах, о которых леди Уилкс лучше не знать, — и взялась за следующее письмо, узнав на сургуче оттиск кентской конторы брата.

Эдвард писал так же, как и жил, — ровными, аккуратными строками делового человека, у которого любые чувства проходят по ведомости отдельной статьей, скромной, но неизменно точной.

'Дорогая сестра, — писал он. — Пользуюсь случаем уведомить тебя о домашних новостях нашего семейства, полагая, что и в твоем высоком положении ты не сочтешь за труд узнать, как поживает твоя родня.

Лидия с младенцем вернулась наконец к мужу. Она гостила у матушки без малого три месяца, каковой срок для визита после разрешения от бремени представляется мне чрезмерным, о чём я имел неосторожность заявить вслух и немедленно был объявлен человеком бесчувственным. Полагаю, впрочем, что мистер Хейвуд в своем Рочестере успел за эти месяцы отдохнуть душою, ибо принял жену с сыном с радостью, для столь долгой разлуки почти необычайной. Мальчик здоров и весьма криклив.

Матушка пребывает в добром здравии и расположении духа, которое омрачается лишь размышлениями о неблагодарности детей, — впрочем, сии думы ей скорее приятны, поскольку дают обильную пищу её уму. О тебе она говорит теперь не иначе как «моя дочь графиня», и в Мейдстоне об этом осведомлены абсолютно все, включая почтмейстера.

Что до дел: флотское ведомство продлило со мной контракт на поставку холста, в чём, подозреваю, есть немалая доля влияния твоего имени, а потому считаю справедливым уведомить тебя и принести свою