Увядшая орхидея - Локсли Сэвидж

— Папа? Хорошо… Что с ним происходит?

Гейб снова вздыхает. — Нет простого способа сказать это. Папа умер, Вэл. Он умер.

Глава тридцать

Валентина

Весь мой мир взрывается.

Хаос, разрывающий мое сердце, кажется, будто два товарных поезда столкнулись лоб в лоб. Моя голова раскалывается, и отчаяние разрывает меня, заставляя невыносимую тяжесть давит на мою грудь, мешая дышать.

Я пытаюсь вдохнуть воздух, но комната кружится, а перед моим взором вкрадывается чернота. Как можно не разделить страдания одного человека с другим? Как мир может продолжать жить так, как будто ничего не произошло, совершенно не обращая внимания на мою боль?

Разве мир не страдает в целом? Разве уничтожение одного человека не влияет на другого?

Мои ноги трясутся и подгибаются, и я проваливаюсь сквозь тьму, готовая сдаться, сказать: «К черту все» и войти в темноту вместе с папой.

Но кто-то ловит меня и я поднимаюсь в воздух, крепко прижатая к сильной, твердой груди. Я слышу, как люди разговаривают, но их голоса тихий шепот, а слова неразборчивы и невнятны.

Руки, окружающие меня, напрягаются, когда человек, несущий меня, идет медленным и уверенным шагом. Я погружаюсь в него, в умиротворение его походки, желая, чтобы сон забрал меня и мне не пришлось думать о том, что я узнала.

Мягкий поцелуй касается моей головы, и этот тонкий сладкий жест снова заставляет меня двигаться по спирали. Рыдания сотрясают мое тело, горе такое болезненное и сильное, что я сжимаю грудь, желая вырвать собственное сердце, если оно помешает мне чувствовать.

Я не хочу чувствовать.

Я хочу быть онемевшей.

Дверь со скрипом открывается, и меня бережно укладывают на прохладную кожу. Я сворачиваюсь в клубок, пытаясь плотнее закутаться в халат, а безжалостные слезы катятся по моим щекам.

На меня накрывают одеяло, и тихий успокаивающий голос вырывает меня из печали. — Вэл… мне… мне так жаль.

Армани.

Я лишь медленно киваю, не в силах смотреть на него. Я не могу поднять голову, усталость давит на меня. Он нежно дергает меня за волосы, убирает их с лица и завязывает на макушке, затем прижимает что-то прохладное к моим опухшим глазам, и у меня снова перехватывает горло от доброты.

Я почти хочу, чтобы он просто позволил мне быть и оставил меня гнить в собственном горе, вместо того, чтобы проявить ко мне это сострадание. Когда кто-то это видит, боль становится намного тяжелее переносить. Я могу держать себя в руках, несмотря на собственную боль, но всего один взгляд сочувствия и я разобьюсь.

Я сломаюсь.

И прямо сейчас от меня откалываются кусочки, навсегда потерянные в какофонии жизни.

Армани убирает холодную ткань с моих глаз, и я нахожу в себе силы открыть их. Я в гостиной, в которой никогда раньше не была. Деревянные полы уступают место сланцевым стенам, которые поднимаются до высоких потолков. Спортивные памятные вещи гордо выставлены в стеклянных рамах, занимающих почти каждый сантиметр стены. Подо мной большой черный кожаный диван, изогнутый вдоль стены. Есть даже встроенные подстаканники. Напротив меня самый большой телевизор, который я когда-либо видел, проецирующий изображение семейного герба Моретти.

Звук открывающейся пробки привлекает мое внимание, я смотрю направо и вижу, как Армани наливает красное вино в два бокала на ножке. Он стоит на островке в простой кухне с темной мебелью и бело-серыми столешницами.

На него светят большие стеклянные подвесные светильники, почему-то делая его наряд из джинсов и обтягивающей вересково-серой рубашки более величественным. Он поднимает взгляд и видит, что я смотрю в его сторону, слегка улыбаясь.

С бокалами в руках, он подходит ко мне, садится и предлагает мне один.

— Здесь. Это поможет снять остроту.

Я беру стакан и подношу его к губам, делая два больших глотка. Я знаю, что по традиции я должна нюхать и взбалтывать вино, но прямо сейчас я не хочу, блядь, наслаждаться им так сильно, как мне нужен его эффект.

Армани делает глоток и причмокивает, проводя пальцами по волосам.

— У тебя все нормально?

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю, как я. Он был единственным родителем, который у меня остался. — При этом признании у меня снова наворачиваются слезы и я опускаю голову на руки. Волна горя, обрушившаяся на меня, была такой мощной, что высасывала воздух из моих легких.

Армани обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

— Я знаю, каково это. Оба наших родителя погибли во время странной аварии на лодке более пяти лет назад. Горевать по ним достаточно тяжело, но еще более сокрушительно осознавать, что их больше нет рядом с тобой.

Я тяжело всхлипываю, вытирая лицо рукавом халата.

— Вот что я чувствую. Совсем одна. Как будто я тону и меня некому спасти. Я тону, Армани.

Армани крепко сжимает меня, и я кладу голову ему на грудь, а он проводит пальцами вверх и вниз по моей спине. — Ты не одна, котенок. Мы здесь для тебя

— Вы называете то, что произошло внизу, в том конференц-зале, тем, что здесь для меня? — Я усмехаюсь. — Нет. У тебя есть братья. Но я, я одна. Я одинока. В некотором смысле, я думаю, для меня это не слишком большое изменение. Я уже много лет одна. Я не знаю, почему смерть отца должна заставить меня чувствовать себя по-другому.

— Расскажи мне о нем, — предлагает Армани, снова поднося бокал к моим губам. — Но сначала выпей это.

Я сажусь и держу стакан обеими руками, попивая вино, как будто это вода, и я только что пересекла всю пустыню.

Он выхватывает из моих рук пустой бокал и направляется на кухню, наполняя оба бокала.

— Рассказывать особо нечего. Я едва знаю этого человека.

Еще льются безмолвные слезы и я сморгиваю их. Боже, я звучу так жалко, изливая свое сердце этому человеку, которого я почти не знаю, человеку, воспитанному ненавистью к моему отцу и ко мне только за то, что я родился Росси.

Армани возвращает мне мой полный стакан и садится.

— Наверняка ты должна была его немного знать.

— Не совсем, — признаюсь я. — Мы с мамой…