История Кузькиной матери - Марьяна Брай

этой бронёй всё ещё живёт истинная женщина, которая способна так по-детски растеряться от одного лишь прикосновения. И что теперь с этим делать? Этот непрошеный, но такой сладкий трепет внутри рушил все мои планы, вносил сумятицу в холодный расчёт. Он делал меня уязвимой. И в то же время… живой. Невероятно живой.

А потом я вспомнила про танец, именно как танец, а не как момент физического контакта. Я танцевала! Вальс! Тело просто шло за музыкой и партнёром! Это осознание шокировало меня – я никогда не танцевала вальс раньше. Значит, тело может само откликаться.

И ещё одна мысль родилась в голове моментально: а может, это не я возродилась, а  великолепная молодая оболочка, в которой я живу, вспомнила не только все танцевальные па ?

Утро наступило неожиданно быстро, словно ночные мысли о Василии и странном сладком трепете внутри не давали мне покоя. Я ещё лежала в постели, пытаясь собрать разрозненные кусочки сна, когда раздался негромкий стук в дверь.

Не успела толком ответить, как тонкая щель приоткрылась, и в образовавшуюся лазейку, как маленькая рыжая рыбка, просочился Кузьма. Он явно не дождался, пока я сама выйду к завтраку. Нетерпение так и плясало в глазах сына. Я видела, как ему хочется запрыгнуть ко мне в постель, как он напряжен, готовый сорваться. Кажется, мама строго-настрого запрещала ему это делать, но мое приглашение звучало иначе.

– Иди ко мне, мой золотой, – тихо позвала я. И этого было достаточно.

Он радостно бросился со всех ног, преодолевая расстояние от двери в несколько шагов. И с довольным «плюх!» рухнул прямо ко мне в объятья.

Повозившись и устроившись на животе, он подставил ладошки под подбородок и, вперив свой яркий синий взгляд, полный любопытства, спросил:

– Ну и что было на балу? Расскажи мне! Тебя никто не обидел? Там было что-то интересное?

Глаза сияли, ожидая рассказа о приключениях, и я невольно улыбнулась. Непосредственность и искренность мальчика были лучшим лекарством от всех сложностей взрослой жизни.

Глава 43

Утренние обнимашки с Кузьмой стали для меня спасительным якорем в буре новых незнакомых чувств. Но как только сын убежал по своим делам, волнение вернулось с новой силой. Весь дом, казалось, был пропитан воспоминаниями о вчерашнем вечере. Обыденные хлопоты, которые раньше составляли основу моего дня, казались теперь пресными и бессмысленными. Руки машинально перебирали столовое серебро, а мысли были далеко, там, в сияющем зале, в кружении вальса, в тепле взгляда.

Неловко признаваться в этом было даже себе, но меня неудержимо тянуло к двери кабинета, откуда доносились приглушенные голоса: строгий баритон Василия и звонкий дискант Кузи. Хотелось приоткрыть дверь на самую малость и подсмотреть, подслушать… Но я тут же себя одёргивала. Что за ребячество, Алла Кузьминична? Нужно вести себя сдержанно. К обеду он вышел, как и всегда. И в тот момент, когда наши взгляды встретились, моё сердце трепыхнулось и замерло в ожидании.

Но… ничего не произошло. Я искала в его глазах хоть искорку вчерашнего огня, хоть намёк на то пламя, которое, как мне казалось, обожгло нас обоих. Но они были спокойны и ясны, как осеннее небо. Никакого жара, никакого тайного знания, что связывало нас двоих всего несколько часов назад.

– Доброго дня, Алла Кузьминична, – ровным тоном учителя произнёс Василий, слегка кивнув. – Кузьма сегодня особенно прилежен. Мы разобрали весьма сложную задачу по арифметике.

И всё. За обедом он говорил о книгах, о погоде, об успехах моего сына. Он был вежлив, внимателен, но отстранён. Вчерашний галантный кавалер, чьё прикосновение заставляло кровь бежать быстрее, сегодня был всего лишь безупречным учителем. Словно между нами выросла тонкая, но непробиваемая ледяная стена. Он ни словом не обмолвился о бале. Словно и не было его вовсе. Словно не он вёз меня домой и тихо спросил у самых дверей: «Вам понравилось?». Тогда я ответила, что да, конечно, понравилось, и я особенно благодарна ему и Елизавете Глебовне за поддержку.

А теперь сидела, смотрела на него и не понимала: неужели мне всё это привиделось? Тот взгляд, то напряжение, та почти осязаемая близость? Я поймала себя на мысли, что это молчание злит меня куда больше, чем любые слова.

Послеобеденная тишина в доме была тяжёлой и вязкой, как кисель. Вежливость Василия за столом была хуже откровенной ссоры: она создавала пропасть, которую невозможно было ни перепрыгнуть, ни обойти. Я чувствовала себя обманутой, словно мне показали что-то настоящее, а потом объявили это иллюзией. И вдруг эту гнетущую тишину разорвал резкий скрип полозьев у ворот и торопливый стук в парадную дверь.

У меня неприятно кольнуло сердце, словно предостерегая, что этот звук не несет ничего хорошего. Через минуту в гостиную, где мы сидели с Василием, почти вбежал запыхавшийся посыльный из его дома. Сняв шапку и сбивая с валенок снег, он, не глядя на меня, обратился прямо к Василию:

– Василий Данилович, беда! Матушка ваша серьезно занемогли. С утра из комнаты не выходят, к себе не пускают, стонут только. За лекарем уже послали, а Анастасия Кузьминишна велела немедля за вами отправляться!

В одно мгновение с Василия слетела маска безупречного учителя. Он вскочил, опрокинув стул. На его лице отразилась неподдельная тревога.

– Что случилось? Еще вчера она была совершенно здорова! – только и смогла произнести я.

Еще несколько недель назад я бы бросилась сочувствовать, суетиться, помогать ему собраться, торопить. Но сейчас… сейчас я стояла неподвижно и слушала, а в голове моей с ледяной ясностью складывалась картина. Я – человек с прекрасным опытом, и когда что-то касается обмана, я его чую за версту, как борзая. Всё уж очень ровно сложилось. Слишком идеально.

Вчерашний бал. Взгляд Марии Петровны, полный неприкрытой враждебности. Мой триумф. А сегодня утром – внезапная таинственная хворь, которая требует немедленного присутствия любящего сына. И вишенка на торте: распоряжается всем Анастасия, моя милая сестрица. Внутри меня что-то… нет, не шевельнулось. Оно проснулось. Что-то холодное, расчётливое и очень злое. И оно громко, раскатисто захохотало, заглушая все остальные чувства – и обиду, и зарождающуюся симпатию, и растерянность.

Пока Василий спешно натягивал пальто, отдавая распоряжения, я смотрела ему в