История Кузькиной матери - Марьяна Брай

Мы ещё посмотрим, кто кого, мои дорогие, – беззвучно шептали мои губы. – Мы ещё посмотрим. Игра началась. И на этот раз правила были мне известны.

Два дня без Василия Даниловича пролетели странно. С одной стороны, я чувствовала себя свободнее, словно с плеч упал невидимый груз, и я могла без помех обдумывать свой следующий шаг. С другой стороны, его исчезнувшее привычное присутствие, даже той ледяной вежливости оставляло какую-то непривычную пустоту в доме. Мой внутренний стратег, разбуженный инцидентом с Марией Петровной, лихорадочно строил планы, перебирая варианты.

Я ловила себя на мысли, что время от времени прислушиваюсь, ожидая ставшего уже родным голоса или шагов. И вот на исходе второго дня, когда я уже почти убедила себя в своей правоте и злонамеренности затеи, сани Василия вновь подъехали к дому. Я выглянула в окно, и его растерянный, словно побитый вид даже несколько напугал меня.

Неужели я ошибалась? Неужели Мария Петровна действительно больна? И я со своим милицейским цинизмом, со своим неверием думала о ней плохо? У меня даже кольнуло внутри от внезапного чувства вины. Я вышла в прихожую встретить гостя, а тот выглядел так, будто не спал двое суток. Глаза покрасневшие, на лбу глубокая складка усталости и напряжения.

– Как чувствует себя Мария Петровна, Василий Данилович? – спросила я, стараясь придать своему голосу участие, хотя внутри всё ещё боролись подозрения и это новое непривычное смятение. Он тяжело вздохнул, снимая перчатки.

– Уже лучше, Алла Кузьминична, – ответил он, голос звучал глухо. – Но она не встаёт. Врач говорит, что это нервное заболевание. Наверное, мы всё-таки перестарались.

Последние слова он произнёс как-то отстранённо. В них послышалась лёгкая, едва уловимая нотка горечи, которая на мгновение заставила меня задуматься. Он что, сам не верит в это "нервное заболевание" или же он действительно чувствует себя виноватым?

Но потом, подняв на меня взгляд, он вдруг улыбнулся какой-то совершенно чужой, пустой улыбкой, которая не касалась глаз. Это была не та улыбка, которая зажгла во мне искру на балу, и не та, что раздражала своей надменностью. Это была улыбка человека, который что-то скрывает или глубоко несчастен. Не дожидаясь ответа, он лишь кивнул и отправился в кабинет к Кузе, оставляя меня стоять в прихожей с хороводом мыслей. Его слова и эта странная улыбка снова посеяли во мне сомнения. Моя внутренняя "милиционерша" подсказывала, что здесь что-то не так. Но человеческое сочувствие пыталось пробиться сквозь броню прежнего опыта.

***

Зима в этом году наступала неохотно, но верно, затягивая мир в свое снежное ледяное объятие. Дни стали серыми, короткими, небо тяжелее. Василий Данилович теперь приезжал всего два раза в неделю. Каждый его визит был как вспышка света, быстро сменяющаяся долгой тенью ожидания.

Дом, который ещё недавно казался таким уютным убежищем, теперь часто ощущался слишком просторным, слишком тихим. За окном лютовал ветер, заставляя дрожать оконные стёкла.

Порой мне хотелось выйти на улицу, промёрзнуть до костей, чтобы, вернувшись, с новой силой ощутить тепло и уют родного очага. Но я всё чаще стала ловить себя на отстранённости, на какой-то вязкой задумчивости, которая поглощала меня.

Мысли о Василии, о его странной улыбке, о "болезни" Марии Петровны и о той пропасти, что вдруг возникла между нами, не давали покоя. Я чувствовала, как теряю связь с привычной реальностью. Именно в такие моменты я всё чаще обнаруживала Кузьму рядом. Он подкрадывался неслышно, забирался на колени и начинал рассказывать что-нибудь, тесно прижимаясь всем телом.

Его тепло и искренность были как укор. Мне становилось стыдно, что стала меньше уделять внимания малышу, занята своими взрослыми головоломками. Я взбадривалась, свстряхивалась, пыталась включиться в его игры, но потом понимала, что вру сама себе. Мысли неуклонно витали далеко. Однажды вечером, когда Кузя сидел у меня на коленях, уткнувшись в плечо, и болтал о чём-то своем, я спросила:

– Послушай, Кузя, а вы успеваете учить написанную программу с Василием Даниловичем?

Мальчик тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала какая-то непривычная печаль.

– Учитель мне пощады не даёт, матушка, – тихо произнёс он. От этих слов у меня похолодело внутри.

– Пощады не даёт? – переспросила я, стараясь скрыть своё удивление. – Это как, мой милый?

Кузьма отстранился, поднял на меня свои синие, полные детской печали глаза.

– Да так, матушка, – проговорил, и его губы надулись. – Заставляет меня делать всё побыстрее. Раньше-то он рассказывал… рассказывал! А у меня знаешь, какие картинки в голове появлялись? И корабли, и пираты, которые через море… А знаешь, что такое море? Знаешь? Это вода от края и до края! И конца ей просто не видно! – мальчишка вдруг перескочил на другую тему. Глаза загорелись, когда он начал рассказывать о пиратах, о бескрайних просторах океана, о приключениях и сокровищах. Он увлеченно размахивал ручками, пытаясь передать всю мощь волн и скрип мачт.

Но даже в этом детском восторге я почувствовала перемену. Раньше Василий Данилович был не просто учителем, он был для Кузьмы рассказчиком, проводником в мир фантазий, умеющим разжечь воображение. Теперь же его уроки стали суше, строже, лишенными той живой искры, что так нравилась сыну. И от этого понимания мне стало еще горше.

Василий изменился не только по отношению ко мне, но и к Кузьме. Он словно возвёл вокруг себя стену, отгородившись от всех тёплых чувств, которые, как мне казалось, мы разделяли. Что же произошло? И почему он так старательно делает вид, что ничего не было? Эта мысль тяжёлым камнем легла на сердце.

А за окном все сильнее завывал ветер, вторя моему внутреннему смятению.

Глава 44

Напряжение витало в воздухе, словно морозный пар, который с каждым вдохом обжигал легкие. Прошло несколько дней с того утра, когда я, наконец, стряхнула с себя пелену отчаяния, и с каждым часом во мне крепла уверенность в правильности принятого решения.

Это было не желание мести, нет. Это была потребность в ясности, в защите моего ребенка и моего, пусть пока и хрупкого, но все же счастья. В один из таких