Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Повисло молчание. Густое, неловкое.

— Ваше Величество, вы еще очень слабы, — начала Эдис, садясь на край кровати. — Давайте обсудим это позже…

— Я приказываю. Отвечайте.

Немая сцена. Мария вздохнула и вышла вперед, не в силах поднять на меня глаза.

— После банкета мы направились в вашу галерею, — ее голос был монотонным, заученным. — Но вас окликнул император. Нам было приказано удалиться. Мы… мы не знаем, что произошло потом.

Она взглянула на Сару. Та стояла, сжавшись, глаза были красными и опухшими от слез, которые она, казалось, больше не могла сдержать.

— Я… Это я виновата, Ваше Величество! — вырвалось из нее сорвавшись на высокую, истерическую ноту. — Это я позвала капитана! Мне стало так страшно за вас… Его величество казался таким пьяным, а я… Простите, умоляю, простите меня!

Она закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Во мне что-то оборвалось и рухнуло в пустоту.

— ..Как это произошло? Почему я этого не помню?! — завопила в моей голове бабка дрожащим от неподдельного, животного страха голосом. — Последнее, что я помню, — вы шли по коридору… И всё. Меня словно выдернули из розетки. Я будто уснула, но чувствовала… что что-то не так. Ужасно не так. А потом только и могла, что слушать голоса твоих служанок! Но никто ничего вразумительного так и не сказал... Не знала, что и думать!

Как это возможно? Вы же в моей голове! Как вы могли исчезнуть?

Обсуждать это сейчас было нельзя. Сара, всхлипывая, продолжала:

— Капитана я нашла быстро… но я не заметила, что герцогиня Кальвини беседовала с ним за колонной. Я позвала его, а она пошла следом… и все увидела.

Я закрыла глаза. Горечь и жгучий стыд подкатили к горлу.

— А чего тебе, собственно, стыдиться?

Меня избили. А потом меня вырвало у всех на глазах...

— …Господи. Сволочь. Как он посмел, — простонала бабка. В Голосе слышались те же слезы, что и у Сары.

Мое состояние нельзя было описать. Глухая грусть, а под ней — абсолютная зияющая пустота. Но сквозь это пробивалась тревога. Служанки что-то недоговаривали. Даже мое последнее представление, когда я познакомилась с бабкой-подселенкой в своей голове, не вызывало у них такого потерянного, испуганного вида. Они будто боялись произнести что-то самое главное.

— Говорите, — повторила я. Уже без приказа в голосе. С предчувствием.

Эдис сделала глубокий вдох. Подняла на меня взгляд.

— Ваше Величество, — произнесла она без дрожи, чтобы не было никаких сомнений. — Вы беременны.

Глава 34 Шокирующая весть

***

В гостевых покоях дворца, где остановилась герцогиня Кальвини, за массивными дубовыми дверями доносился приглушённый гул. Воздух был наполнен напряжением.

— Это ничего не меняет.

Фраза прозвучала холодно и категорично, как приговор. Герцог устало провёл рукой по лицу, подводя черту под многочасовым спором. Он, человек, чья логика была непреклонной, а воля — несгибаемой, опора семьи, чьи слова всегда были взвешенными и разумными, сейчас оказался в безвыходном положении. Его власть, его авторитет разбивались о неприступную стену — императорскую волю и эта беспомощность грызла изнутри, обращаясь тихой яростью на самого себя и на своего младшего сына.

Инцидент того вечера удалось с величайшим трудом похоронить в стенах дворца. Руку помощи — или, скорее, печать молчания — наложили все: Эрик, сама Рэйчел, немногочисленные служанки и, что критически важно, главная распорядительница Эмбер Таро. Лишь горстка избранных знала подробности.

— Кайрат...

Рейчел стояла неподвижно, её глаза, которые обычно излучали тепло и спокойствие, теперь казались холодными и слишко решительными.

— По-твоему, это нормально? Ты не таким человеком был рождён, — позволив себе неэтикетное поведение, она взмахнула рукой, как бы в знак пресечения. — Я не прошу тебя бросаться на амбразуру! Я прошу защитить нашего сына!

— Рэйчел, мы говорим не о каком-нибудь зазнавшемся графе, — процедил сквозь стиснутые зубы Кайрат пристально впившись взглядом в глаза жены. — Речь об императоре. Ты вообще осознаёшь, каким чудом Эрик вышел оттуда сухим? Будь он на месте любого другого — простого стражника, обычного человека — его уже не было бы в живых. Понимаешь?

Рэйчел поджала губы. На лице залегли глубокие, горькие морщины. Сейчас в ней боролись два чувства: трезвый, холодный рассудок аристократки, знающей все неписаные законы двора и понимающей, что лезть в отношения императорской четы — самоубийство; и неистовая, чисто человеческая жалость к той беззащитной девушке, чьи подавленные рыдания, казалось, до сих пор звенели у неё в ушах.

— Кайрат, а меня ты слышишь? — голос дрогнул, но не сломался. — Я видела… Я была там! То, что происходит с этой девушкой — ненормально. Он… — Рэйчел зажмурилась, не в силах выговорить чудовищные подробности. — Никто, кроме Эрика, так не поступил бы. Любой бы струсил! А я… я горжусь нашим сыном. И ты должен гордиться! Он не отвернулся! Возможно, даже сам император теперь осознаёт, что перешёл грань, раз бездействует и ...

— Не всё так просто! — герцог ударил кулаком по столу и хрустальная чернильница жалобно звякнула. — Даже канцлер не смеет сунуть нос в их покои! Тебе не страшно за семью? За нашу кровь?!

— Страшно! — выкрикнула она, а в глазах вспыхнули слёзы ярости, отчаяние. — Но мне так же страшно перестать быть человеком! Меня сожрёт совесть, если мы просто закроем на это глаза!

Герцог отступил на шаг, поражённый. За все долгие годы брака он никогда не видел её такой — пламенеющей, бросающей вызов. Её тон, её осанка — всё было новым, чужим и оттого ещё более тревожным.

— Рэйчел… — неверя.

— Я не прошу тебя идти на эшафот! — перебила она уже тише, но с той же стальной интонацией. — Я прошу быть отцом и защитить своего сына. Он поступил как хороший человек. Разве этого мало?

Напряжённая тишина повисла в комнате, прерванная резким стуком в дверь. На пороге встал Эрик. Он выглядел измученным до предела, тень под глазами казалась фиолетовой, а во взгляде читалось пугающее опустошение.

Рэйчел бросилась к нему, обняла, зашептала утешительные слова, пыталась уговорить взять выходной, отдохнуть. Пока она суетилась, Кайрат стоял неподвижно, как изваяние. И вдруг, негромко, но чётко, спросил:

— О чём ты думал в тот момент?

Эрик нахмурился, с трудом переводя