Жена – калека дракону (не) нужна - Кристина Юрьевна Юраш

сведениями. А потому, что ей требовалось объяснение, при котором Флорис переставала быть жертвой и становилась расчетливой обманщицей. Так Глории было легче ненавидеть ее.

А мне оказалось слишком легко поверить.

Я вспомнил слова его величества. Этот неприятный разговор, который состоялся у нас с королем наедине. «Ты понимаешь, что ты должен принять участие в жизни этой девушки после того, что с ней произошло!», — слышался голос короля. Он вообще говорил редко. В основном слушал. «Я не против помочь деньгами!», — произнес я. «Ты прекрасно знаешь, о чем идет речь!», — произнес король после долгой паузы. «Я не хочу на ней жениться!», — спорил я. «У тебя есть… так называемая невеста…», — вздохнул король, стоя у окна. — «Наша Глория, разумеется, блистательный бриллиант. Но вряд ли она когда-нибудь бросилась бы спасать тебя. Я бы задумался на твоем месте!». «Я не требовал спасения!», — разозлился я. «А девушка об этом знала?» — произнес король и посмотрел на меня пристально.

— Ваша светлость? — осторожно позвал секретарь. — Нужно ли запросить дополнительное обследование?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком резко. Я слышал, как сухо он вышел из моего горла.

— Разумеется, — секретарь опустил голову.

— Никому не сообщать об этом запросе.

Они собрали документы. Я дождался, пока дверь кабинета закроется, и снова посмотрел на выписку, которую почему-то оставил у себя.

Ваза могла упасть. Мелли поставила ее близко к краю. Задела столик подносом. Половицы в старой части дома слегка вибрировали. Я сам только что захлопнул дверь так, что задрожали стёкла. Фарфору не требовалась магия, чтобы разбиться. Только неудачное положение и время.

Я подошел к камину и бросил выписку в огонь. Бумага скрутилась, почернела по краям и быстро занялась, рассыпаясь в серый пепел.

В памяти снова возникло лицо Флорис. Она не оправдывалась сразу. Она смотрела на меня, будто пыталась понять, действительно ли я способен снова обвинить ее. Потом заговорила. О мокрой простыне. О боли. О том, чего ей стоили мои подозрения.

Я вспомнил, а увидел ее в комнате матери.

Она лежала в холодной комнате, без лечения, пока я занимался расследованием, королевскими требованиями и Глорией. Я мог вмешаться еще в павильоне. Мог приказать доставить Флорис в дворцовый лечебный корпус. Мог выяснить ее состояние вечером.

Я не сделал ничего. А сегодня вошел в ее комнату и сообщил, что она, возможно, сама устроила падение арки.

Под ребрами шевельнулось тяжелое, холодное чувство. Оно не было похоже на раскаяние — я не умел раскаиваться. Оно было похоже на осознание того, что я, Руаль Эдельгейм, нарушил собственный кодекс. Я судил без доказательств. Я позволил чужой истерике и собственному раздражению заменить факты.

Я взял со стола перо и подвинул к себе чистый лист. Чернила легли на бумагу неровным пятном.

«Мисс Моллард».

Я остановился. Что писать дальше? «Я был неправ». Слишком категорично. «Я позволил себе необоснованное предположение». Звучит как начало отчёта для Совета лордов.

Я зачеркнул строку. Взял новый лист.

«Прошу простить мою резкость».

Резкость? Я не повысил голос. Не оскорбил ее. Лишь задал несколько вопросов. От которых она побледнела сильнее, чем после процедуры Вейрена.

Перо замерло над бумагой. Капля чернил сорвалась и оставила кляксу, похожую на раздавленное насекомое.

Сказать лично было бы проще. Я мог вернуться в комнату. Она по-прежнему находилась в нескольких десятках шагов. Достаточно пройти по коридору, открыть дверь и произнести несколько слов.

Но на практике Флорис Моллард почему-то никогда не ограничивалась тем, что от нее ожидали. Она потребовала взаимной верности. Потребовала взять Мелли. Отказалась изображать благодарность. Сообщила, что я не стою ее ног.

Я смял лист. Бумага хрустнула в руке. Я бросил ее в камин.

Нет. Возвращаться сейчас было неразумно. Она устала. Только что перенесла болезненную процедуру. Разговор с Глорией, который Флорис, несомненно, слышала, тоже не способствовал спокойствию. Ей нужно было отдохнуть.

И мне стоило выбрать более подходящий способ дать понять, что конфликт исчерпан. Способ, который не требовал новых объяснений и не ставил меня в унизительную позицию оправдывающегося мальчишки.

Глория никогда не любила долгие разговоры после ссор. Однажды я не приехал на ее выступление. На следующее утро она отказалась меня принять. Я отправил сапфировые серьги. Вечером Глория сама написала, что готова простить мою забывчивость. В другой раз потребовалась бриллиантовая брошь. После особенно неприятного спора о будущем союзе — колье.

Драгоценности решали всё. Они были понятным языком, на котором говорил весь высший свет. Язык веса, чистоты и стоимости.

Я потянулся к колокольчику и вызвал управляющего.

Он появился почти сразу.

— Ваша светлость?

— Вызовите ювелира.

Управляющий взглянул на часы на стене.

— Сейчас? Большинство лавок уже закрывается.

— Тогда найдите ту, которая еще работает. Или разбудите того, кто работает.

Он поклонился, но не спешил уходить.

— Что именно требуется, ваша светлость? Возможно, в доме уже имеется подходящее украшение. В сокровищнице…

— Новое, — отрезал я.

— Для леди Вандер? — вопрос прозвучал осторожно.

Я посмотрел на него. Управляющий побледнел, поняв свою ошибку.

— Для мисс Моллард.

— Разумеется. Какое именно украшение?

Я не знал. Глория любила крупные камни. Украшения, которые можно было заметить с противоположного конца зала. Предпочитала золото, потому что оно подходило к ее волосам.

Что предпочитала Флорис? Я попытался вспомнить ее на выставке до падения арки. Вишневое платье. Волосы собраны наверх. На шее что-то блестело. Или это была золотая пыль от разрушенной лепнины? Сегодня на ней не было никаких украшений. Только тонкая сорочка.

Серьги могли мешать, пока она лежала. Колье тоже. Кольцо выглядело бы двусмысленно перед свадьбой.

— Браслет, — решил я.

— Какой камень?

— Бриллианты.

Управляющий слегка кашлянул.

— Только бриллианты?

— А этого разве недостаточно?

— Нет, ваша светлость. Разумеется, достаточно. Я лишь уточняю металл и исполнение.

Ювелирные изделия никогда не требовали столько вопросов, когда я выбирал их для Глории. Возможно, потому, что она заранее сообщала, что именно желает получить. Флорис не сообщила. Она вообще ничего мне не сообщала.

— Белое золото, — сказал я, глядя в окно, где во тьме сада горели редкие фонари. — Ничего тяжёлого. Массивные звенья будут давить на кость, когда она лежит. Оно должно быть лёгким. Она должна суметь надеть его сейчас, одной рукой.

Управляющий кивнул, делая пометки в блокноте.

— Размер запястья?

Я замолчал. Я держал Флорис на руках. Чувствовал, насколько она легкая, хотя сама она, вероятно, была уверена в обратном.