Город кошмаров - Б. Гринн

они никому и никогда не обмолвятся. Как думаешь, если прикинуть навскидку, у скольких из присутствующих здесь болезненное любопытство? Убийство и секс — величайшие табу, свидетелями которых они жаждут стать. Им плевать на то, что ты только что натворила или на то, что они соучастники всего этого фарса, потому что здесь царят иные правила. Сюда можно прийти и испытать всё, что, блять, только пожелаешь, безо всяких последствий, но сделка должна безукоризненно выполняться каждый раз, чтобы магия продолжала питать это место. В этом и кроется истинная иллюзия… и именно поэтому ты будешь ощущать эту пустоту внутри до конца своих дней. Ты не часть всего этого, в отличие от остальных людей. Ты уйдёшь и навсегда запомнишь всё, что здесь произошло.

Нокс прав. Я чувствую лишь холод и пустоту, словно в этом мире больше не осталось ни капли света.

Он нежно целует меня в лоб.

— Пойдём, пора возвращаться в замок. Тебе нужно отдохнуть.

ГЛАВА 32

ДЭННИ

Поведение Нокса меняется, как только мы входим в спальню. Медленные и размеренные шаги сменяются спешкой, стоит лишь двери закрыться. Едва он убеждается, что за нами больше не наблюдают.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда он бросается к тумбочке и хватает мой блокнот.

— Садись. Я дам тебе своей крови, чтобы снять усталость. — Он кладёт дневник на наш стол, а затем придерживает меня, пока я устало опускаюсь в своё привычное кресло. По щелчку его пальцев появляются два серебряных кубка. Нокс не теряет ни секунды: достаёт свой неизменный серебряный карманный нож и грубо полосует себе запястье.

— Может объяснишь, к чему такая спешка? Мне нужно всё осмыслить, Нокс, а твоя… суета совсем не помогает, учитывая, что я только что совершила массовое убийство.

Он сжимает запястье, чтобы кровь быстрее стекала в кубок.

— Прости. Я хочу тебе помочь, но мне нужно, чтобы ты пришла в себя как можно скорее. — Он пододвигает кубок ко мне.

О чём он, блять?

— Сегодня вечером мы должны быть при дворе. Они хотят устроить из… нас… публичное представление, чтобы подогреть интерес к завтрашней Жатве первой отрицательной, так как этой публике обычно трудно угодить.

Они, блять, серьёзно?

— Неужели они настолько ни во что не ставят человеческую жизнь, что ждут, будто я буду отсасывать тебе после всего, что сегодня произошло?

Его глаза на долю секунды темнеют, он указывает на моё запястье. Я повинуюсь, протягивая ему руку.

— Да, но я нас от этого отмазал.

Я с облегчением обмякаю, откинувшись на мягкие подушки кресла. Нокс проводит серебряным лезвием по моей коже — это даже не больно.

— И на какую сделку тебе пришлось пойти, чтобы выпутаться из этого?

Он улыбается, словно Чеширский Кот.

— Я сказал им, что магия захлестнула тебя с головой, что не ложь, но физически ты чувствуешь себя не так скверно, как пару дней назад.

Это правда, и, по крайней мере, за это стоит быть благодарной. Мне не придётся валяться в постели целыми днями, восстанавливая силы.

— Но, боюсь, мы не сможем отсидеться в нашем любовном гнёздышке. — Моя кровь капает в его кубок, пока в голове роится миллион вопросов. — И ещё, возможно, тебе стоит это записать.

Свободной рукой он пододвигает ко мне блокнот. Я смотрю на него в замешательстве.

— В воспоминаниях Селесты тоже кто-то покопался и, кажется, я точно знаю, где мы сможем найти ответы на все вопросы.

Услышав эту новость, я выпрямляюсь.

— Я вся во внимании.

Нокс насухо вытирает мою кожу салфеткой, порез заживает почти мгновенно. Я делаю мысленную пометку: нужно спросить, почему рана от его ножа затягивается, а от наконечника копья, которым меня сегодня зацепило на тренировке, — нет.

— Сначала пей. — Он стучит по краю кубка, пригвоздив меня суровым взглядом. Он слишком хорошо знает, что я позволю крови остыть, если с головой уйду в записи.

— Клянусь, я умею делать два дела одновременно. — Я открываю блокнот, беру перо и чернильницу, готовясь писать. Другой рукой тянусь за кубком и делаю большой глоток, чтобы его задобрить.

Удовлетворённый, он произносит:

— Ты спрашивала Селесту о пятом члене Пятёрки, верно?

Я киваю. Значит, я была права.

— Её ответ показался мне странным. Я заподозрила потерю памяти, но не была уверена до конца. Казалось, что она совершенно не готова выслушать правду, — говорю я, старательно всё записывая.

— Нам нужно воспользоваться сегодняшней шумихой при дворе, чтобы пробраться в подземелья и выяснить, кого на самом деле там держат. Я сопоставил рассказ Селесты с собственными воспоминаниями, и они совпадают, но у меня возникает то же самое чувство… Словно вода утекает сквозь пальцы.

Я откладываю перо и снова киваю, допивая остатки крови. Кто знает, с чем мы столкнёмся там, внизу. Мне понадобятся все силы на случай опасности.

— Я с тобой, Нокс, но… прежде чем мы что-то предпримем, я хочу поговорить о прошлой ночи.

Его взгляд твердеет, но он тянется к моей руке и накрывает её своей ладонью.

— Тебе не за что извиняться, Дэнни. Я вёл себя как придурок. Я полон недостатков, их куда больше, чем мне хотелось бы признавать, и я ненавижу себя за то, что наговорил тебе всё это — и даже за то, что вообще такое подумал. Я просто… — Он замолкает, собираясь с мыслями и разглядывая деревянный стол между нами, словно ища там ответы. — Я всегда знал, что не могу доверять отцу, но никогда не думал, что мать была способна столь радикально изменить ход моей жизни. Я почувствовал, будто у меня отняли право выбора ещё до того, как я осознал, что у меня вообще это право есть.

Его лицо искажается от боли. Узы ненавидят видеть его таким: наш грозный защитник вдруг кажется таким же обычным, как и его фамилия.

— Почувствовал? — мягко переспрашиваю я.

— Да. В прошедшем времени. Если из всего этого и можно вынести хоть что-то хорошее, так это то, что я обрету своё «долго и счастливо» с тобой, и неважно, кто всё это подстроил. Я люблю тебя за то, кто ты есть, а не из-за каких-то там уз. За то, как ты морщишь нос, когда сосредоточена. За твой блестящий ум, помогающий докопаться до истины даже тогда, когда я сам слишком слеп, чтобы её разглядеть. За то, как ты посвятила жизнь мести за самого дорогого тебе человека, бескорыстно пожертвовав всем ради этой цели и ни разу не отступив. А потом —