Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

— Входите.

Некрия тут же закрыла ладонями лицо.

— О, — раздался удивлённый голос Гохии. — А я думала, здесь Владыка.

— Он занят, — холодно ответил Ноктифер. — Чем обязаны, тётушка?

Пауза. Гохия явно разглядывала обстановку и девушку под столом.

— Я искала… впрочем, неважно, — голос Гохии звучал натянуто. — Передай отцу, что я зайду позже.

— Передам.

Ещё одна пауза. Гохия с любопытством прищурилась на девичьи ноги и задранное платье, которое до колен оголило ноги.

— Тётушка, — голос Ноктифера стал чуть жёстче. — Вы свободны.

Гохия дёрнулась. Развернулась и вышла.

— Некрия, — позвал Ноктифер устало, вновь откинулся на спинку кресла и запрокинул голову. — Вылезай. Пожалуйста.

Она не шевелилась.

— Я серьёзно, вылезай. И умоляю, больше никогда так не делай.

— Я хотела как лучше, — прозвучало из-под стола жалобно. — Чтобы не было недопониманий. Чтобы люди не подумали ничего такого…

— Некрия.

— …потому что если подумают, то мне же потом объяснять, а я не умею объяснять такие вещи, я вообще не умею врать, вы же знаете…

— Некрия.

Она замолкла.

— Ты в курсе, что я сейчас сижу и смотрю прямо на тебя?

Она подняла голову: он и вправду смотрел вниз — но куда-то в направлении пряжки ремня. Некрия проследила за его взглядом и вылетела из-под стола с такой скоростью, будто за ней гнались все демоны этого мира. Вскочила, отряхнула платье, поправила волосы, стараясь не смотреть в его сторону.

— Простите, — выдохнула она, глядя куда-то в угол. — Простите, я не подумала, я дура, я сейчас уйду, я…

— Некрия.

Она замерла.

— Сядь обратно в кресло, — сказал он устало — И давай уже работать. У нас много дел.

Она подняла на него глаза: он сидел, запустив руку в волосы, взлохмаченный и уставший.

— А лучше... всё же выйди, — повторил он мягче куда-то под стол. — Пожалуйста.

Урок тридцать четвёртый

Карета остановилась у неприметного здания на окраине города — там, где парадные фасады стыдливо переходят в облупленные стены, а мостовую устилает не брусчатка, а перегнивший мусор, растоптанный сотнями безобразных ног. Здесь не бывает дождей, но сырость стоит всегда — въевшаяся и гнилостная, как дыхание самой земли.

Маэль небрежно шагнул из кареты, из-за чего сапог тут же утонул в луже с маслянистыми разводами. Он даже не взглянул вниз. Вместо этого неспеша стянул перчатки, сунул их в карман и уверенным шагом направился к зданию. К двери подошёл. Постучал голыми костяшками правой руки, а левую спрятал за спину.

Тишина.

Он постучал ещё раз. Громче. Настойчивей.

Ни звука.

Маэль вытащил начищенные до блеска часы, щёлкнул крышкой: без пятнадцати пять. Самое неподходящее время для визитов — и самое подходящее для тех, кто не хочет, чтобы их видели.

Убрал часы. Замахнулся для третьего удара — и замер, потому что дверь распахнулась сама.

На пороге стояла Берта. Сонная — припухшие веки, следы пальцев на щеках, но одетая в рабочий костюм. Будто и не ложилась вовсе. Будто ждала.

Они молчали. Секунда. Пять. Десять.

За спиной Берты послышался шорох — кто-то двигался в глубине комнаты,кто-то, кто не хотел показываться. Маэль мельком глянул ей за спину — и коротко хмыкнул.

— Напоминает нашу первую брачную ночь, — сказал он.

Из тени вышла Лили: волосы, падающие на плечи тяжёлыми прядями; платье неподходящее этому месту — тёмно-вишнёвое, с чужого плеча, но на ней сидевшее так, будто всю жизнь ждало именно её тела. Уставшая, измотанная — но в глубине зрачков… заворожённая.

— Кажется, это за мной, — спокойно сказала она Берте.

Маэль протянул руку. Лили приняла её, перешагнула порог и обернулась:

— Благодарю за уделённое время. Плата — на столе.

Берта молча поклонилась и закрыла дверь. Она не увидела, как до кареты они шли молча. Рука в руке — но кто кого держал, уже не разобрать. Лили чувствовала его пальцы — сильные, но чуть дрожащие. Или это у неё дрожали? Она уже не понимала.

Он открыл дверцу, помог забраться. Сел напротив. И… не отдал приказ ехать.

Вместо этого медленно, глядя на неё в упор, расстегнул несколько пуговиц камзола. Устроился поудобнее, откинувшись на спинку. И устремил всё своё внимание, что вынимало душу, на неё.

Лили сидела у окна, вжавшись в угол кареты, будто пыталась стать частью дорогой обивки. Взгляд её был устремлён куда-то в серую муть за стеклом, но она ничего там не видела — только собственное отражение, где особенно выделялись губы, которые она кусала, чтобы те не дрожали.

Разделяющее их расстояние можно было измерить шагом — но пропасть между ними была шире, чем всё, что они могли вообразить.

Молчание длилось уже целую вечность. Лили считала удары сердца, чтобы не сорваться.Раз, два, три, четыре— всем свойственны ошибки.Пять, шесть, семь— не время винить себя.Восемь, девять, десять— он сделает это за тебя.

Она чувствовала его взгляд. Он всегда так смотрел — и она всегда ненавидела это. Потому что в этом взгляде не было ничего, что можно было прочитать.

— Помолчим? — вырвалось у неё раньше, чем она успела прикусить язык.

Он не ответил, но не отвёл взгляд.

— Конечно-конечно! — усмехнулась она в окно. — Дорогой, как скажешь!

Она услышала шорох — ткань, скрип дерева, хруст кости. И вдруг почувствовала, что он рядом. Не напротив, а рядом. Она замерла.

— Чего ты хочешь? — спросила она в окно дрожащим голосом. — Чтобы я снова притворялась? Или чтобы улыбалась? Как-то так, да?

Она изобразила довольную улыбку и тут же почувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое и убийственно спокойное.

— Прошу меня простить, — вздохнула она. — Я немного уста…

Она почувствовала тяжесть на своём плече. Сначала не поняла — просто что-то тёплое и давящее. А когда осознала — замерла, перестав дышать: он прижался лбом к её ключице. Он никогда... никогда за все годы... Это было так неожиданно, так неправильно, так... невозможно...

— Ты... — выдохнула она.

Одно слово — и в нём было всё: удивление, страх и надежда, которую она так старательно душила в себе годами. Но Маэль молчал. Только дышал — ровно, глубоко, из-за чего по её коже бежали мурашки, а в глазах щипало.

— Зачем ты… — спросила она шёпотом, глядя в окно невидящими глазами. — Зачем?

Он не ответил. Его рука — та, что лежала на сиденье, — осторожно нашла её пальцы и накрыла их.

По щеке Лили скатилась слеза. Одна. Предательская, горячая и совершенно неуместная. Она смахнула её быстрым движением, надеясь, что он не заметил.

— Хорошо провела время? — вдруг спросил он.

Она всхлипнула.

— П-полезно.

Он поднял голову всего на мгновение —