Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

яркой — неестественно яркой для этого мира, где все оттенки стремились к серому, чёрному или болотному. Трава мягко колыхалась под ветром, и девочка, не веря своему счастью, улыбнулась.

Она сделала шаг. Потом другой. Потом перешла на бег, чувствуя, как холодная земля под босыми ступнями сменилась чем-то живым и почти тёплым.

Она забежала в поле, и на первом же шаге её пронзила боль. Подпрыгнула, переступая с ноги на ногу и пытаясь понять, что случилось. Мысль раскрывалась с запозданием — слишком резким был переход от счастья к агонии. Она опустила взгляд: на её бледных стопах зияли порезы. Кровавые, глубокие, они открывались прямо на глазах, будто сама трава, такая мягкая и манящая, превращалась под её тяжестью в тысячи мельчайших лезвий.

Лили вздрогнула, возвращаясь в реальность: ночь, сад, — тот самый, где они с Маэлем когда-то говорили о том, о чём привыкли молчать. Сейчас сад был другим — залитым дождём и оттого размытым и потерявшим очертания. Крупные капли барабанили по земле и по её обнажённым плечам. Гроза бушевала в полную силу. Молнии разрезали небо, оставляя на сетчатке глаз искажённые следы.

Лили сидела на мокрой траве, поджав под себя босые ноги, и смотрела на свои стопы. Ей было жарко. Да, странно и неправильно — жарко под ледяным ливнем, под порывами ветра, трепавшими её мокрые волосы. Жар разливался где-то внутри, от груди к животу, от живота к бёдрам, и она не знала, чем его унять. Вино? Кончилось. Бегство? Не помогло.

Она не сразу заметила его, хотя Маэль не пытался красться. Он просто шёл в своём тёмном камзоле, который уже давно промок насквозь, но, казалось, не замечал этого.

На ходу расправив тяжёлый плащ, он накинул его ей на плечи.

Она вздрогнула от неожиданности. Потом поджала под себя ноги, пряча босые ступни в складках промокшего платья. Посмотрела на плащ, на него, и вдруг… рассмеялась.

— Это было бесполезно, — устало усмехнулась она.

Капли дождя стекали по его лицу без единой попытки задержаться хотя бы на долю секунды.

— Если бы ты подождала меня под крышей, как я тебя просил, ты бы не промокла.

Она с вызовом подняла на него глаза.

— Видимо, я не расслышала из-за грозы.

Он молча посмотрел на неё сверху вниз, как будто пытался прочитать её мысли по движению ресниц.

Недолго думая, Лили поднялась. Плащ соскользнул с её плеч, упал на мокрую землю, но она даже не взглянула на него. Вместо этого она взяла его в руки, подняла и, прежде чем он успел понять, что она делает, накинула ему на голову как капюшон: плащ закрыл его лицо, оставив видимыми только глаза.

— Владыка не должен кашлять перед подданными, — сказала она с той же усталой, но почти ласковой издевкой.

Лили смотрела на него секунду. Другую. Дождь стекал по её лицу, по сомкнутым векам, по губам, которые она приоткрыла, чтобы вдохнуть влажный воздух. Внутри неё что-то замерло, а потом — сорвалось.

Она не отвела взгляда. Не сделала шага назад. Вместо этого Лили с той особенной неспешностью, которая появляется только в моменты, когда уже нечего терять, — подняла руки к вороту платья.

Ночной ливень пронизывал до костей, а ветер хлестал по обнажённым плечам с какой-то жестокой настойчивостью, но пальцы Лили дрожали от… жара. От того, что он смотрел. От того, что она знала — он смотрит. И сейчас в его взгляде не было привычной ледяной отстранённости, с которой он изучал лица придворных или долгие отчёты. Сейчас в нём было что-то живое. То, от чего у неё перехватило дыхание, а в низу живота разлилось тягучее тепло, не имеющее ничего общего ни с грозой, ни с холодом, ни с рассудком.

Первая пуговица поддалась с мокрым щелчком. Вторая — легче, словно ткань сама стремилась освободить её из своего тяжёлого плена. Пальцы скользили по мокрой ткани, путались в петлях, но она не останавливалась.

Платье было тяжёлым. Намокшее, оно липло к телу, обрисовывая каждый изгиб, каждую впадину, каждую линию, которую она так долго прятала под слоями бархата и безразличия. Ткань холодила кожу, но под ней горело. Горело так, что ей казалось — если она не избавится от этой давящей тяжести, она задохнётся.

Последняя пуговица поддалась. Лили резко стянула платье через голову, — и ткань упала на землю с влажным шлепком, оставшись лежать у её ног бесформенной, тёмной кучей.

Она не спешила прикрываться.

Трусики — почти прозрачные, из шёлка цвета слоновой кости, промокшего насквозь и потому прилипшего к телу, как вторая кожа. Сквозь ткань угадывался тёмный треугольник внизу живота и ложбинка.

Чулки — на изящных завязках выше колена. Тонкий шёлк, тоже мокрый, облегал икры, подчёркивая их стройность, и заканчивался кружевной резинкой, которая чуть врезалась в нежную кожу. Завязки — две с каждой стороны — болтались, потеряв форму, и это придавало ей почти непристойный вид.

Лифа не было.

Грудь — обнажённая, бледная, с сосками, затвердевшими от холода — была открыта его взгляду. Капли дождя стекали по её шее, собирались в маленькие лужицы в ямочках над ключицами, а потом срывались вниз по животу, по бокам, по тонкой полоске шёлка на бёдрах.

Капли барабанили по её коже, оставляя на ней блестящие дорожки, и в тусклом свете грозового неба её тело казалось вылепленным из самого гладкого камня.

Маэль выдохнул. Звук вышел почти неслышным — но она его уловила.

Всё это время он стоял, не двигаясь. Плащ, который он накинул на голову, сполз ему на плечи, открыв лицо — с прилипшими ко лбу тёмными прядями, с острыми скулами, с глазами… обезумевшего мертвеца.

Он снял плащ с плеч. Шагнул вперёд. Резко накинул его на неё, скрутил в нём, как в коконе. Эта тёплая ткань, пропитанная его запахом, накрыла её с головой, оставив снаружи только босые ступни, и пряди волос, прилипшие к щекам.

Она не успела возразить.

Он подхватил её, закинул на плечо — легко, будто она ничего не весила. Мир тут же перевернулся: капли дождя забарабанили по её спине и ногам. Плащ сполз, открыв плечо и край груди — но ей было всё равно.

Лили не сопротивлялась. Наоборот — рассмеялась: громко и свободно, как не смеялась, кажется, никогда.

— Сегодня не пятница!..

Урок тридцать седьмой

Раннее-раннее утро понедельника вползло в кабинет Маэля сладкой мутью, которая не столько освещала, сколько подчёркивала глубину теней по углам. День обещал быть отвратительным — даже для этого паршивого места, где понятие «хорошая погода» было таким же чуждым, как понятие «счастливый брак». Но этот понедельник… он изначально начался как долгожданная пятница — с торжества. И торжество это тихо дышало, свернувшись калачиком