Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

Он дремал. Не спал — дремал, балансируя на тонкой грани между явью и сном, где её тепло было единственным «надо», удерживающим его в реальности. Почему не спал? Боялся. Боялся её ухода — того, что, открыв глаза, увидит пустое кресло и остывшие следы её тела. Боялся уронить — случайно дёрнуться во сне, разжать руки, и она, хрупкая и такая невозможная соскользнёт и… ударится. Да, боялся даже собственной мысли, где она исчезнет, а он не сможет найти повода вернуть её обратно.

Он смотрел на руки — свои собственные, обнимающие её, — и чувствовал себя вором, укравшим сокровище, которое не смел даже рассматривать при свете. Пальцы его лежали на её талии, на сгибе локтя, на том месте, где ткань платья была особенно тонкой, и сквозь неё он ощущал жар её тела. Такой… живой. Такой… настоящий. Такой… недоступный.

Он смотрел на её волосы — рассыпанные по его плечу и груди. Они даже на вид пахли… дождём, хотя сам же видел, как она ни шага в ливень за порог не сделала. Ноктифер наклонился — едва-едва, — и украдкой вдохнул этот аромат.

Горло тут же сжалось. Он сглотнул ком, стиснул зубы и отвернулся от её макушки.

Дождь кончился под утро; как и гроза, что полоскала небо багровыми вспышками, утихла, обессиленная, оставив после себя только сырость, тяжесть и тишину. Это тоже было одним из условий, чтобы выпустить её с рук — когда стихнет ливень, когда перестанут сверкать молнии, когда мир вокруг обретёт хоть какую-то видимость покоя. Но Ноктифер, сидя спиной к окну, свято верил в холодную морось, всё ещё бившую землю за стеклом. Или так вынуждал его думать монстр. Да. Тот самый.

Он вырвался из клетки давно — ещё в поле люпинов, ещё в тот первый раз, когда его губы коснулись её шеи, а её тело выгнулось навстречу, ещё до того, как они оба поняли, что случилось. С тех пор монстр не спал. Он не рычал, не рвался наружу, не требовал крови и разрушений. Он просто сидел у распахнутой калитки — терпеливый, голодный, воспитанный до абсурда — и ждал. Ждал, когда она сама сделает шаг. Когда сама решит войти. Или, когда он больше не сможет ждать. Абсурдно ли?.. Но Ноктифер знал: этот день наступит. И боялся его так же сильно, как и желал.

Ручка двери медленно поползла вниз — Ноктифер заметил это сразу. Его веки, до того полуприкрытые, распахнулись полностью, зрачки сузились, фокусируясь на тёмной бронзе, что поворачивалась с почти неприличной неспешностью. Он чуть сильнее приобнял Некрию — не больно, но крепко, будто хотел спрятать её от того, кто стоял за дверью. Нахмурился. Уставился на дверную скважину, откуда вот-вот должно было появиться лицо того, кто осмелился нарушить их тишину.

А когда дверь открылась, первое, что он увидел, — женскую ногу. Дразняще она появилась в дверном проёме, будто её обладательница знала, что за ней наблюдают, и наслаждалась этим знанием. Тонкая щиколотка, изящный подъём, туфля на высоком каблуке — чёрная, лакированная, с острым носком. Нога сделала шаг внутрь кабинета, замерла, чуть покачиваясь на каблуке, и Ноктифер успел заметить, что она почти босая — туфля держалась только на пальцах, и это было… почти непристойно.

Потом появилась рука — ухоженные пальцы с кроваво-красным маникюром, скользнули по косяку, словно проверяя, здесь ли зритель.

Ноктифер хотел было потереть глаза от неверия, — но желание не будить Некрию победило. Он замер, только пальцы на её талии сжались чуть крепче, то ли предупреждая, то ли защищая. Она не проснулась. Только вздохнула во сне, прижалась щекой к его груди, а её тёплое дыхание растеклось по его рубашке.

Когда он вновь перевёл взгляд на дверь, из проёма выплыла Гохия.

Она была в ещё более откровенном наряде, чем обычно — или это был ночной пеньюар? —полупрозрачный шёлк с кружевной отделкой там, где кружево вообще не должно было быть. Халат, накинутый поверх, сползал с одного плеча, открывая бледную кожу и ключицу. Волосы, обычно убранные в строгую прическу, сейчас рассыпались по плечам тяжёлыми, тёмными волнами. Она выглядела так, будто только что встала с постели — и не своей. Увидев за столом не Маэля, она вскрикнула.

Звук был почти девичьим — и совершенно неподдельным. Она прижала ладонь к груди, туда, где вырез пеньюара был особенно глубок, и отшатнулась к двери, закрываясь — собой, руками, этим жестом, который должен был изображать испуг, но выглядел скорее, как неуклюжая попытка сохранить лицо.

— Ваше… — выдохнула она, а в голосе её смешались растерянность, ярость разочарование. — Простите… я…

Она попятилась, споткнулась о порог и исчезла за дверью так же внезапно, как и появилась. Только резкий звук удаляющихся каблуков нарушал утреннюю тишину.

Этот вскрик разбудил Некрию. Она испуганно дёрнулась, её мутные ото сна глаза распахнулись, и в них тут же задребезжала паника. Она не сразу поняла, где находится. Не сразу вспомнила, как здесь оказалась. Не сразу осознала, что всё это время проспала на коленях у Ноктифера.

— Тш-ш-ш, — прошептал он, и голос его был мягче, чем когда-либо она слышала. — Спи. Всё в порядке. Спи дальше.

Но она уже села, уже заозиралась по сторонам, уже пыталась соскользнуть с его колен, и лицо её вовсю горело от стыда.

— Я… простите, — забормотала она, не глядя на него. — Я… мне нужно… привести себя в порядок…

— Некрия.

Она замерла, услышав своё имя.

— Ты прекрасна и так.

Она покраснела ещё сильнее — такой яркой краской, что даже уши заалели. Попыталась встать, опираясь на край стола, но ноги не слушались — затекли из-за вынужденной позы. Она покачнулась, и… он успел поймать её за руку, вот только она тут же её отдёрнула.

— Простите, — выдохнула она снова, отступая к двери. — Это… это дурной тон. Неуважение к королевской семье — выйти в таком мятом платье. Я сейчас… я вернусь…

— Кстати о платьях…

— Я всё верну! — перебила она, не дав ему договорить. — Все платья, которые вы купили. Каждое. До последнего. Я не имела права…

— Я не это имел в виду, — сказал он, но она уже была у двери, уже поворачивала ручку, уже скользила в щель, оставляя после себя только запах тёплого дождя.

Дверь закрылась.

Ноктифер постоял секунду, глядя на неё — на это дерево, на эту ручку, на это предательское пространство, которое отделяло его от неё. Потом со стоном, в котором смешались усталость и