Расколы и припевы - Девни Перри

— Хорошо. Я здесь закончила.

— Отлично. Не могла бы ты помочь мне разобраться с ее спальней?

— Конечно. — Я сложила два письма и положила их обратно в стопку. Затем отложила ее в сторону, чтобы просмотреть позже.

Мы с мамой провели большую часть часа, складывая и сортируя одежду Нэн. Ее сундук из кедра был предназначен для папы, так как в нем хранилось много дедушкиных вещей. Хотя все украшения Нэн были разделены между членами нашей семьи, ни одна часть гардероба не была включена в список.

— Ты не будешь возражать, если я возьму это? — Я сжимала в руках кардиган цвета овса, надеясь, что мама согласится.

— Бери. — Мама улыбнулась. — Я пойду посмотрю, не хочет ли Бруклин тоже чего-нибудь взять.

Она выпорхнула из комнаты, когда я поднесла кардиган к носу, вдыхая его запах. Он пах Нэн. Как сахарное печенье, пушистые и теплые объятия. Я видела, как она надевала его сотни раз, и мысль о том, чтобы отправить его на благотворительность, была невыносима.

Бруклин последовала за мамой в комнату, и ее глаза наполнились слезами, когда она увидела содержимое шкафа Нэн, разбросанное по кровати. Бруклин потянулась за объемным кардиганом темно-синего цвета, вязанным в стиле кабельт, и прижала его к груди.

Она вдохнула его. Я подняла глаза, и моя сестра сделала мой день незабываемым. Она улыбнулась мне.

— Можешь взять этот, если предпочитаешь голубой.

— Нет, все в порядке. Мне нравится этот.

— Спасибо, что помогла нам сегодня. Я думаю, она была бы рада. Что мы сделали это втроем.

Мама подошла и обняла меня за плечи. Она взяла Бруклин за руку.

— Я тоже думаю, что ей бы это понравилось.

Мы позволили себе погрузиться в воспоминания, а затем вернулись к работе. Бруклин осталась в спальне, чтобы помочь разложить вещи Нэн на тумбочке, пока я разбиралась с одеждой, а мама — с обилием обуви.

К обеду микроавтобус был переполнен коробками для благотворительности, и я умирала с голоду. В обеденный перерыв мы прогулялись до «Макдоналдса». Затем мы вернулись к Нэн и продолжили работать. Прежде чем закончить на сегодня, мы еще дважды съездили в «Гудвилл».

Бруклин высадила нас у дома, в ее фургоне не было ничего, кроме вещей, которые Нэн оставила ей. Она также собиралась забрать комод и бюро, но Пит заберет их потом.

— Кому достанется это ужасное дедушкино клетчатое кресло? — спросила я маму, когда мы стояли на тротуаре и махали на прощание моей сестре.

— Грэму.

— Не может быть. — Я рассмеялась. — Он ненавидел это кресло. Помнишь, он называл его лаймовой рвотой?

— По-моему, оно идеально. Он называл его лаймовой рвотой, но сам всегда сидел в нем. Он никогда от него не избавится.

— Не избавится. — Грэм будет хранить это кресло, пока оно либо не развалится, либо не придет время передать его Колину.

— Может, вместо того, чтобы ехать к Грэму на Убере, ты могла бы одолжить папин грузовик, и сама доставить кресло?

Мои щеки вспыхнули. Мне было двадцать семь лет, но мне все еще было неловко из-за того, что моя мать знала, что я ходила к Грэму и занималась чем-то большим, чем просто спала в его постели.

— Это разумно? То, что случилось с Грэмом? — спросила она.

— Наверное, нет, — призналась я.

— Вы двое… вы никогда не могли держаться подальше друг от друга. Даже в те ночи, когда вы с Уокером оба лгали мне, я всегда знала, что ты была с Грэмом.

— Правда?

— Я могла ничего не говорить, но я знала. Я полагала, что пока ты с Грэмом, ты в безопасности. Я всегда нервничала, когда ты была не с ним.

— Я просто играла с группой, мам.

— С группой мужчин двадцати одного года, которых я не знала. Поставь себя на мое место. Ты бы тоже взбесилась.

Я подумала о Колине и о том, что бы я почувствовала, если бы он улизнул из дома и остался без присмотра с, ну… Никсоном. Да. Я бы взбесилась.

— Если ты доверяла мне с Грэмом, почему ты всегда заставляла меня проводить время с другими людьми?

В выпускном классе она постоянно уговаривала меня пойти куда-нибудь с друзьями. Провести выходные без моего парня. Те несколько раз, когда я сомневалась в любви Грэма, это было потому, что она посеяла семя.

— Ты уезжала, — сказала она. — У вас двоих все было так серьезно, и я просто… я хотела, чтобы вы немного отдалились друг от друга. Чтобы у вас был какой-то взгляд на вещи. Ты была так молода. Слишком молода для такой любви.

— Мы были влюблены, мам.

— Тебе было восемнадцать.

— И я любила его.

Она изучала мое лицо, убежденность, стоящую за моими словами. Затем на ее лице появилось извиняющееся выражение, как будто она впервые по-настоящему услышала меня. Она действительно верила.

— Это никогда не было мимолетным. — Я прижала руку к сердцу. — Это всегда был он.

— Но ты уезжаешь?

Я кивнула.

— Да. Мы идем разными путями.

— Ты всегда была такой. — И тут в ее словах я услышала предупреждение.

Когда-то мама беспокоилась, что мы слишком молоды и мое сердце разобьется. Она не ошиблась. Теперь она беспокоилась, что наши жизненные обстоятельства разлучат нас.

И снова она не ошиблась.

Грэм построил хорошую жизнь для себя и своего сына. Он бы не пожертвовал своей нормальностью ради меня.

Я бы не стала просить.

— Ну, я устала. — Мама убрала прядь волос с лица. — Я собираюсь вздремнуть полчаса, прежде чем бежать в продуктовый магазин.

— Мне бы и самой не помешало немного отдохнуть. — Я подняла коробку, стоявшую у моих ног, с вещами, которые бабушка оставила мне, и отнесла ее в дом. Когда мама направилась в свою комнату, я поднялась к себе, но не для того, чтобы вздремнуть.

Вместо этого я погрузилась в чтение писем.

Я не торопилась, читая каждое, а не только текст песни. Мой дедушка подписывал их все словами «С любовью». Песня была включена в каждое письмо, но, когда я дошла до конца стопки, она все еще была не целой. А письма прекратились после окончания войны.

По крайней мере, те, что были от моего деда к моей бабушке.

Там было еще одно письмо, на новом конверте, с моим именем, написанным на лицевой стороне знакомым почерком. У меня комок подкатил к горлу, когда я вытащила единственную страницу.

Твой дедушка так и не закончил песню.

Сделай одолжение, сделай это