Расколы и припевы - Девни Перри

Учитывая, что сегодня у меня было относительно хорошее настроение, скорее всего, последнее.

Я не хотел, чтобы прощание было трудным, и подозревал, что она тоже. Вот почему я отпустил ее, притворившись спящим, пока она собирала свою одежду и на цыпочках выходила за дверь.

Куинн, должно быть, уже была в Сиэтле, дома, и вернулась к своей богатой жизни.

Было странно осознавать, что она уехала из Бозмена, и не чувствовать злости. Злости на нее. На себя.

Она больше не была той девушкой, которая ушла от меня в аэропорту и никогда не оглядывалась назад. Она была Куинн. Предназначена для славы. Воплощала свою мечту.

На этот раз она ушла, и я был рад за нее.

Но это не означало, что я не буду по ней скучать. Черт, я буду по ней скучать.

Но я хотел, чтобы она прожила замечательную жизнь.

Даже если это означало, что она будет далеко от меня.

— Вот, держи. — Я бросил рюкзак Колина рядом с его детским креслом и забрался в грузовик. — Поехали домой.

Как только мы вошли в дом из гаража, Колин направился прямо к холодильнику.

— Можно мне перекусить?

— Как насчет того, чтобы поужинать пораньше? — С обеда прошло много времени, и у меня заурчало в животе. Я подошел к Колину сзади, и мы оба принялись изучать содержимое холодильника. С походом в продуктовый магазин мы запоздали. — Что у нас есть? Остатки китайской еды? Или бургеры?

— Бургеры.

Я взъерошил его волосы.

— Принято.

Это было здорово. Это было нормально. После прошлой недели, с репетициями и дополнительными семейными ужинами, нам нужна была нормальность.

Я пошел на заднюю веранду и разжег гриль. Колин выбежал следом за мной с бейсбольным мячом и двумя перчатками, моей и своей.

— Граундерс или поп флайс (прим. ред.: граундерс — это удары по мячу, который почти не поднимается в воздух. В отличие от граундерс, для ловли поп флайс требуется умение оценивать ситуацию и занимать правильное положение, так как сложно предсказать, где приземлится мяч)? — спросил я.

— Подачи.

Я усмехнулся. Моему сыну нравилось играть в мяч. Ему нравилось подавать мяч, но он боялся последних десяти минут, когда я заставлял его тренироваться в игре на поле.

Слишком уставший, чтобы спорить, я помешивал, пока гриль не разогрелся как следует, затем пошел в дом и приготовил наши бургеры. Когда они были готовы, мы решили перекусить на веранде, я съел два бургера, а Колин — один.

— Я собираюсь вымыть посуду, а потом принять душ. — Вонь после долгого дня была невыносимой.

— Хорошо. — Он остался сидеть на своем стуле, его взгляд скользнул по двору, что заставило меня остановиться. Колин был ребенком, который обычно убегал играть, как только его отпускали из-за обеденного стола. Он прикусил нижнюю губу и уставился в пустоту.

— Как ты, приятель? У тебя что-то на уме?

— Симона спросила меня сегодня, кто моя мама.

Мой желудок сжался. Голова закружилась, и я изо всех сил старался дышать ровно. Разговор о Диане в компании моего сына вызвал у меня приступ паники.

— И что ты ответил?

— Я сказал ей, что у меня нет мамы. А она сказала, что у каждого есть мама. А я сказал ей, что знаю, что у каждого есть мама, и что я знаю, что у меня есть мама. Но у меня нет мамы, настоящей мамы.

— Ого. Притормози. — Его грудь тяжело вздымалась. — Сделай вдох.

Он повиновался.

— Как же так?

Это был не первый раз, когда Колин спрашивал меня о своей матери, но, похоже, впервые он смог понять ответ и разобраться в нем. Чтобы копнуть глубже. Он был слишком мал для других наших бесед и принял мое простое объяснение.

Все семьи разные.

На этот раз он хотел услышать всю историю целиком. Мой сын подрастал и хотел понять, почему он не такой, как все.

— Быть матерью — самая тяжелая работа в мире. — У меня пересохло в горле и голос стал хриплым.

Я практиковался. Думал о том, что сказать, когда настанет день, но сколько бы раз я ни прокручивал это в голове, это все равно был самый трудный разговор, который у меня когда-либо был с моим сыном.

А ведь мы только начали.

— Твоя мать была — и остается — умным человеком. И она была достаточно умна, чтобы понимать, что не справилась бы с ролью твоей мамы. Что тебе было бы лучше жить со мной.

Он обдумал мои слова, его лицо стало сосредоточенным.

— Она не хотела меня?

Ответ был утвердительным.

Как я мог сказать ему правду? Что его мать не хотела быть матерью?

Честно. Я пообещал себе, что, когда он спросит, я отвечу честно.

— Да, приятель. Она не хотела быть матерью. И это не имеет к тебе никакого отношения. Совсем никакого. В этом есть смысл?

Он пожал плечами.

— Но я хотел быть отцом. И мне чертовски повезло, что ты стал моим ребенком.

Колин молчал, не отрывая взгляда от своей тарелки и нескольких картофельных чипсов, которые он там оставил.

— Тебя это устраивает? Ты и я? Что нас только двое?

Он кивнул.

— Я люблю тебя, сынок. Знаю, что это несправедливо, когда у тебя есть только я, в то время как у других детей есть и мама, и папа.

— Как ты думаешь, ты когда-нибудь женишься?

Такого вопроса я не ожидал.

— Я… я не знаю. Может быть, когда-нибудь. А может и нет.

— А как же Куинн? Ты женишься на ней когда-нибудь?

— Нет. — Я протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. — Куинн — просто друг. Твой друг.

— Она тебе не нравится?

— Нравится. Но она живет в Сиэтле.

— И она знаменита. — Его глаза расширились, как будто известность Куинн означала, что она не из моей лиги.

Я усмехнулся.

— И она знаменита.

Колин глубоко вздохнул и тяжело опустился в кресло, в то время как колесики в его голове завертелись.

За последние несколько лет он стал таким большим, таким независимым. Мне не нужно было каждый вечер наполнять ему ванну. Он сам выбирал себе одежду и чистил зубы.

Он был предметом моей величайшей гордости. Этот мальчик — талантливый, добрый и забавный мальчик, — чувствовал себя сегодня потерянным, потому что у него не было матери.

— Когда люди спрашивают о твоей матери, трудно ли сказать им, что у тебя ее нет?

Он пожал плечами.

— Может быть.

— Что могло бы облегчить это?

— Я не