Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Тело отреагировало само: дыхание стало ровнее и тише, взгляд, начал бегло сканировать пространство вокруг Виктора, кто стоит рядом, куда ведут выходы, нет ли в его позе готовности к движению. Корсет перестал давить, превратившись просто в часть обмундирования.

«Спокойно,— промелькнуло где-то на задворках сознания, пока я совершала всё тот же безупречный, отстранённый поклон. — Ничего не произошло. Ничего не изменилось. Просто... появился новый фактор. Фактор, требующий самого пристального внимания.»

Я плавно отвела глаза, сделав вид, что рассматриваю узор на дальнем витраже. Но периферией зрения уже зафиксировала его положение, его позу, направление его взгляда.

Главное — не подать виду. Не дать понять, что заметила. Но с этой секунды за ним нужно наблюдать. Вдвое внимательнее.

Аррион, повернувшись к залу, поднял руку. Лёгкий, едва заметный жест, но он мгновенно приковал всеобщее внимание.

— Бал открыт, — прозвучал его голос, ровный, уверенный,— Танцы, яства, вино — к услугам наших дорогих гостей. Пусть этот вечер будет полон... взаимопонимания.

Его слова были обращены ко всем, но последний взгляд, брошенный на меня, содержал приватную, кристально ясную инструкцию: « Следи. Отдыхай. И ради бога, ДАВАЙ СЕГОДНЯ БЕЗ ПЕРФОМАНСОВ!»

«Без перформансов. Понял-принял, ваше величество. На сегодня я — эталонный, скучный и невидимый телохранитель. В теории».

Я плавно отступила в тень колонны, растворяясь в пестром, благоухающем потоке гостей, и сделала то, что умею лучше всего, начала наблюдать. Но теперь с двойным фокусом: общая безопасность и он. Виктор.

Тот, чей взгляд, холодный и отточенный, как лезвие под бархатом, только что пообещал мне тихую, методичную расправу. Этот взгляд всё ещё висел на мне невидимой пеленой, и я физически ощущала его тяжесть на затылке, будто кто-то прицелился в основание черепа. Чтобы стряхнуть с себя это ледяное чувство и дать разуму точку опоры, потребовалась простая, приземлённая цель. Например, еда.

«Ну что ж, работа работой, а покушать на халяву — это святое,»— мелькнула в голове спасительная, циничная мысль. Хотя, глядя на эти «вздохи единорогов» и «слёзы фей», «халявой» это можно было назвать с огромной натяжкой. Скорее, гастрономическим театром абсурда, где за казённый счёт кормят названиями, а не едой.

Мой путь к столу с едой напоминал не просто слалом, а полноценную тактическую операцию в условиях перенаселённого, враждебного ландшафта. Пришлось пробиваться сквозь толпу, прокладывая путь к желанному островку нормальности, как ледокол сквозь паковый лёд из шёлка, кружев и напомаженного самолюбия.

И вот, почти у заветной цели, я столкнулась… нет, не с человеком — с настоящим архитектурным феноменом. Дама в кринолине таких масштабов, что её юбка могла бы вместить не только оркестр, но и их дальних родственников с духовыми инструментами.

Она медленно, с грацией перегруженного галеона, разворачивалась, и её турнюр, украшенный чем‑то средним между золочёным гнездом и миниатюрной кремлёвской башней, с хрустальными «яйцами» на вершине, выписывал в воздухе угрожающую дугу. На его траектории не мешало бы повесить табличку: «Осторожно! Вращающаяся часть. Зона поражения — пять метров. В случае обрушения кринолина — не звать на помощь, а сразу заказывать катафалку».

Я замерла, оценивая ситуацию с холодным расчётом снайпера. Пролезть под низ? Технически невозможно. Обойти? Потребовалось бы начать вторжение в суверенное пространство соседнего герцогства. Оставалось одно, отскочить и ждать, пока это инерционное бедствие завершит свой маневр, молясь, чтобы «яйца» не сорвались и не устроили поблизости апокалипсис хрустальным дождём.

«И вот я, телохранитель, способный обезвредить наёмника голыми руками, приседаю в роскошном платье, спасаясь от хрустальных яиц на заднице важной дамы. Карьера определённо идёт вверх».

Чудом избежав столкновения, я оказалась в зоне, где царил иной вид безумия — кулинарный. Повар-кондитер, похожий на взволнованного алхимика, стоящего на пороге величайшего открытия (превращения центнера сахара в архитектурный кошмар), с гордостью представлял своё творение группе очарованных дам, похожих на стайку райских птичек у водопоя:

— …а вот венец творения, леди и джентльмены! «Ласточкино гнездо из сахарной ваты, выстланное лепестками фиалок! С яйцами из миндальной пасты и птенчиками из взбитых, томных сливок! Всё полностью съедобно, и каждое яйцо таит в себе ликёрную начинку с сюрпризом!

Я остановилась как вкопанная, разглядывая эту хрупкую, липкую, отдающую приторной сладостью катастрофу. Птенчики, кстати, имели странно осуждающее, даже брезгливое выражение своих сливочных «лиц», будто и они не одобряли собственную участь.

— Очаровательно, — сорвалось у меня вслух, прежде чем мозг успел наложить вето. Голос прозвучал громче, чем планировалось, прорезая придворный шёпот. — А если его ткнуть вилкой, оно запищит? Или, того хуже, начнёт читать проповедь о бренности бытия и тщете мирских услад?

Повар побледнел, как его же белоснежный сливочный крем, украшавший соседний торт. Одна из дам, закутанная в платье, напоминавшее розовое облако, схватившее нервный тик, ахнула и прикрылась веером с такой силой, что с него посыпались блёстки, усеяв пол мелкими, бесполезными искорками.

— Сударыня! — выдохнула она, и в её голосе зазвенела настоящая обида. — Это произведение искусства требует вдумчивого восхищения, а не… не кулинарного вандализма!

— Восхищаюсь, — искренне, почти смиренно сказала я, поймав на себе ещё десяток любопытных и возмущённых взглядов. — Искренне восхищаюсь. Тем, как много свободного времени, мастерства и, простите, сахара ушло на то, чтобы создать нечто, что развалится от одного неловкого взгляда или дуновения сквозняка. Это очень… глубоко. Символично.

Я пожала плечами, ощущая, как стальные рёбра корсета мягко сопротивляются движению, и двинулась дальше, к спасительным, простым очертаниям того, что отдалённо напоминало нормальную, человеческую еду.

По пути мой взгляд, отточенный годами необходимости видеть всё и сразу, работал в привычном режиме: сканирование угроз, оценка обстановки, и... саркастический комментарий на полную катушку, чтобы не сойти с ума от этого позолоченного абсурда.

Виктор – у дальней колонны. Неподвижен, как тёмная гряда в переливчатом море. Смотрит в сторону альвастрийцев. Аррион – окружён кольцом напудренных голов.

Он слушал, кивал, но взгляд его, холодный и острый, методично прорезал пространство, выискивая... меня? Нет. Он сканировал зал, как и я. Хорошо. Значит, не расслабился.

А вот и первая жертва искусства – о, боже...

Дама в чепце, который был не головным убором, а, кажется, целым ульем,