Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Я оценила её хрупкие, будто фарфоровые плечики, которые, казалось, затрещат от дуновения сквозняка, и сдержала вздох.

— Ну, знаете ли, драться в принципе может любой, у кого есть хотя бы один кулак и перед ним находится хоть какой-то противник, — сказала я обстоятельно, делая паузу для драматизма. — Вот вы, например, — я наклонилась чуть ближе, и девушка инстинктивно отпрянула, — Если бы на вас, не приведи боги, напал внезапно разъярённый… ну, скажем, вот тот самый торт «Ласточкино гнездо», вы бы ведь стали обороняться? Искали его слабые места? Может, попытались бы выбить дух из его миндальной начинки точным ударом в «солнечное сплетение»?

Девушки захихикали, приняв это за гротескную, но безобидную шутку сумасбродной дикарки, и, потеряв ко мне всякий интерес (решив, видимо, что я не столь опасна, сколь просто нелепа и невоспитанна), упорхнули обратно в море шелестящего шёлка, унося с собой облачко пудры и разочарования.

Капитан Нерей покачал головой, усмехаясь.

— Вы осваиваетесь здесь с пугающей скоростью, — констатировал он. — Как будто с самого рождения знали, как держать курс в этих мутных водах. Метод, я бы сказал, дерзкий — балансировать на грани скандала, но не падать в него. Эффектно.

— О, это не искусство, — парировала я, доедая последний кусок дичи. — Это базовый инстинкт. Когда вокруг одни хищники в кружевах, либо ты учишься пахнуть как они, либо становишься ужином. Я пока выбрала третий вариант — пахнуть перегаром, сыром и угрозой. Сбивает с толку.

Мужчина тихо рассмеялся, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение. Пока он что-то начинал рассказывать про морские суеверия и коварство прибрежных течений, мой взгляд, уже по привычке блуждающий по залу, случайно скользнул вниз, под край стола, заставленного десертными монстрами.

И там, в полумраке, среди лесных ножек и складок скатерти, на меня с неподдельным, живым интересом смотрел маленький мальчик лет пяти, забившийся в укрытие в своём бархатном, немного помятом костюмчике. Он что-то усердно жевал, а в пухлой руке сжимал, как трофей, большой кусок нормального, чёрного хлеба, явно стащенный со «взрослого» стола, подальше от сахарных чудовищ.

Мы секунду молча изучали друг друга — я, телохранитель в блестящем убранстве, и он, маленький партизан в мире взрослого безумия. Потом он, не сводя с меня глаз, указал на мои сапоги липким от варенья пальцем и беззвучно, но очень выразительно, одобрительно кивнул, будто говоря: «Да, это дело».

А затем, сдвинув бровки, показал большим пальцем через плечо на возвышавшееся неподалёку «Ласточкино гнездо», скривился, показательно высунул язык и закатил глаза, изобразив полное, безоговорочное отвращение. Лучшей критики я не слышала за весь вечер.

Я не сдержала широкой, неподдельной улыбки и так же беззвучно, по-своему, ответила ему подмигиванием и лёгким кивком. Вот он — единственный адекватный человек на всём этом балу. Ценит практичность, не ведётся на сладкую мишуру и умеет находить правильные укрытия. Из него вырастет толк.

Ребёнок, получив подтверждение своих взглядов, довольно ухмыльнулся, словно мы стали соучастниками маленького заговора, и снова нырнул под стол, к своему честному хлебу. Мудрый парень. Знает, где настоящая, не притворная еда. Этот мимолётный контакт стал глотком свежего воздуха, напомнив, что не весь этот мир состоит из условностей и притворства.

Улыбка, тёплая, неподдельная, еще не сползла с губ, когда внутренний часовой дёрнул за поводок: «Кончай сюсюкать. Работа есть».

Я оторвалась от спасительного мирка под столом, где партизанил малец, и обернулась обратно к капитану Нерею. Мы всё ещё стояли у края стола с едой. Он что-то рассказывал про морские суеверия, а я кивала, доедая последний кусок сыра, но взгляд уже снова начал автоматически сканировать зал. Старая привычка, никогда не выключаться полностью. Не расслаблять поясницу. Не отпускать челюсть. Держать периферию на взводе.

Именно поэтому я почувствовала его раньше, чем увидела.

На краю поля зрения, у служебной двери. Паж. С подносом, уставленным бокалами. Он стоял неподвижно, как часть интерьера. Но что-то было не так. Его поза была слишком правильной. Без естественной усталости слуги в конце долгого бала. Как заводная фигурка, поставленная на полку. И лицо.

Боги, его лицо. Пустое. Не бесстрастное. Не сосредоточенное. А именно пустое. Кожа восковая, неестественно гладкая, будто её натянули на череп наспех. И глаза... Глаза были открыты, но никого в них не было. Ни мысли, ни любопытства, ни усталости. Только плоское, стеклянное отражение свечей, смотревшее сквозь нас, как сквозь воздух.

Волосы на затылке встали дыбом. По спине пробежал холодок, не страх, а чистая, животная сигнализация. Тот самый сигнал, который заставлял меня качать головой за миг до того, как противник бросал джеб.

Он был точной копией того пажа с аудиенции. Кукла. Заведённая пружина, ждущая команды на разжимание. В желудке всё сжалось в ледяной комок. Опять.Я не стала смотреть на куклу. Я стала искать часовщика.

Взгляд, вышколенный годами поиска слабых мест в стойке соперника, метнулся сквозь толпу, отбрасывая шелест шёлка и блеск мишуры. И нашёл. Его. Виктора. Он стоял в двадцати шагах, у колонны, вроде бы созерцая танцующих. Но я видела его профиль. Видела, как его рука поднялась, будто поправляя несуществующую прядь. И указательный палец, медленно, почти чувственно, провёл от виска… вниз, к уголку рта.

В голове взорвалась вспышка. Тёмная комната. Башня Молчания. Испуганные глаза мальчика Элиана: «Он так делает… когда приказывает… от виска ко рту…»

Коронный жест. Сигнал. Спусковой крючок.

Мысль ударила, как нокаутирующий хук под ложечку, выбивая воздух. Так и знала. Не просто интриган — предатель. Крыса, продавшаяся Зареку. И он только что отдал приказ. КОМУ?

«Нет, — завыла сирена в голове, пока тело уже напрягалось, готовясь к рывку. — Не просто кому. ДЛЯ ЧЕГО?»

В тот же миг я рванула взглядом обратно, туда, где секунду назад стояла «кукла». Но его уже не было. Не было на прежнем месте. Теперь он стоял с подносом в шаге от капитана Нерея.

«Как он… Так, стоп. Не «подкрался».— мысль ударила, острая и точная, пока я уже рванулась вперёд, — Он не двигался как живой. Живой человек дышит. Меняет вес. Моргает. Скользит взглядом. Этот… этот простопоявилсяв новой точке. Как пешка на шахматной доске, которую передвинули пальцем. Без шага. Без