Подарок для Императора - Алиша Михайлова

мечтающим превратиться в готический собор. Из-под его кружевных, ажурных сводов выбивались иссиня-чёрные локоны, уложенные так высоко и сложно, что, будь здесь потолок чуть пониже, как у моей бабули в деревне, она бы неминуемо оставляла на балках полосы от лака для волос.

Дама что-то оживлённо, с придыханием говорила соседке, и её чудовищный чепец колыхался, как живое, разгневанное существо.

А вон тот пожилой граф с лицом, словно вырезанным из старого, высушенного яблока, ходячая, надушенная ностальгия по эпохе, которую все, включая его, давно и прочно забыли. Его парик был такого ослепительно-белого, неестественного цвета, будто его не просто обильно пудрили, а выварили в едком отбеливателе вместе с последними остатками совести.

На его бархатном, тёмно-бордовом камзоле красовалась вышивка , целое сюжетное полотно, где единороги с неестественно грустными, человеческими глазами в панике убегали от каких-то пушистых, но явно злобных существ, смутно похожих на помесь хорька с декоративной диванной подушкой.

И этот граф смотрел на меня прямо сейчас, его взгляд, мутный и недобрый, скользнул по моему платью, по сапогам, и застыл на лице с таким выражением, будто я и была тем самым недостающим, самым злобным хорьком, только что выскочившим из вышивки и грубо нарушившим хрупкую идиллию его мира.

Наконец я нашла стол с чем-то вменяемым: грубые, сочные куски запечённой дичи, похожей на честное, не приукрашенное мясо, и груду твёрдого, пахнущего жизнью, солью и лугами сыра. Простота была настолько откровенной, что казалась вызовом всему окружающему барокко.

«Так, а где царь птица?»— привычно пробежалась глазами по залу. Нашла у арочки на террасе. Стоит, маг ему что-то докладывает. Слушает, лицо каменное.

Убедившись, что с «главным экспонатом» всё в порядке, я наконец позволила себе роскошь простых вещей. Набрала на тяжёлую фаянсовую тарелку этих грубых, честных кусков дичи и сыра, с наслаждением игнорировала брезгливые взгляды слуг. Для них подобное «самообслуживание» было, видимо, верхом плебейства, недостойным тех, кто порхал в паване. Но для меня отяжелевшая тарелка стала тем самым якорем, что держал меня в реальности посреди этого моря позолоты.

В этот момент ко мне подкатился, словно хорошо оснащённый, уверенный в себе фрегат, ловко лавирующий между айсбергов светской беседы, тот самый веландский посол. Капитан Нерей. Картинка из утреннего инструктажа от Лиры всплыла в голове вместе с её шёпотом: «Он опасен. Умён. И, говорят, может завязать морской узел одной рукой во сне». Сейчас он не выглядел опасным. Скорее, как единственный здравомыслящий наблюдатель в этом аквариуме диковинных рыб.

— Отличный выбор, — сказал он, кивнув на мою тарелку. Его глаза, цвета северной морской волны под низким, свинцовым небом, искрились не просто смешинкой, а целым архипелагом весёлых, понимающих огоньков. — Заметил, вы решительно избежали соблазна «Воздушной пенки грёз единорога». Умно и практично. В прошлый раз от неё у вашего графа Орвина было три дня эпического несварения и… весьма ярких, я бы сказал, тревожных видений. Он уверял, что вступил в пространный диалог с портретом своей прабабки о тонкостях налогообложения импорта шёлка и получил от неё увесистую пощёчину складным веером.

Я фыркнула, откусывая сыр. Он оказался острым, честным и твёрдым. Три качества, которых сегодня катастрофически не хватало.

— Глубоко не уважаю, когда прабабки, особенно портретные, лезут с непрошеными финансовыми советами, — парировала я. — Особенно в такой деликатный момент, как пищеварение. Это нарушает все известные законы физики, дипломатии и простого приличия.

Он тихо рассмеялся, низкий, бархатистый звук, в котором слышалось нечто прочное и опасное.

— А вам, я вижу, знакомо не только искусство танца, — он кивнул на нож, которым я мастерски и, главное, с убийственной практичностью отделила упругую кость от дичи, — Но и более приземлённые ремёсла. На моём корабле «Морская тень» первый помощник так же, почти медитативно, разделывал тушу пойманного марлина. Это было… гипнотизирующее зрелище. И немного пугающее. С той же безжалостной концентрацией на результате.

— Жизнь научила, что красота часто кроется в умении быстро и эффективно разделаться с проблемой, — пожала я плечами, чувствуя, как лёгкая улыбка трогает губы. — А что вы, как сторонний наблюдатель, думаете обо всём этом? — я обвела глазами зал, где всё переливалось, звенело и фальшиво смеялось.

— О, я обожаю наблюдать, — ответил он, и его взгляд, ранее дружелюбный, внезапно стал острее, будто высматривал мель или подводную скалу на горизонте. — Для закалённого мореплавателя нет лучше развлечения, чем изучать новые, причудливые экосистемы. Ваш императорский двор, скажу я вам, куда причудливей и сложней любых коралловых рифов с поющими анемонами. И, прошу заметить, — он понизил голос, — Куда как опасней. Здесь самые грозные хищники носят не чешую, а шёлк и бархат, их клыки прикрыты улыбками, а яд подают не в грубых кубках, а в позолоченных, тончайшего фарфора чашах под видом любезности.

Его слова, обёрнутые в лёгкую шутку, повисли в воздухе, и пока они обрабатывались в моей голове, тело уже действовало на автопилоте. Взгляд, будто пущенный по накатанной колее, совершил быстрый, почти незаметный круг: Аррион всё ещё у арочки, но маг отошёл. Виктор... Виктора не видно на прежнем месте. Чёрт.

Внезапно этот напряжённый внутренний диалог был грубо прерван. К нам, словно два надушенных, шелестящих облачка, подплыли две юные дамы в невообразимых нарядах.

— О, мадемуазель Юлия! — прощебетала одна из них, вся в розовых бантах, рюшах и с круглыми, ничего не выражающими глазами, как у глазированного поросёнка на праздничном пасхальном столе. — Мы все просто без ума, так восхищены вашей… э-э-э… оригинальной манерой! Это такой свежий, неожиданный взгляд!

Я чуть не поперхнулась очередным куском сыра. Мадемуазель. Звучало как изысканный, но окончательный диагноз.

— Спасибо, — сказала я, с усилием проглотив. — Я, честно говоря, просто концентрировалась на базовых задачах: не упасть, не запутаться в собственном подоле и ненароком никого им не придушить. Пока, — добавила я с деланной скромностью, — Успешно.

Её подруга, с огромными глазами испуганной лани, которая по ошибке забежала не в лес, а в самую гущу светской гостиной, приложила изящную ручку к груди и шепотом, полным сдерживаемого ужаса и любопытства, спросила:

— А правда, что на вашей далёкой родине женщины…