Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

Я не хочу прощать её. Не хочу проглотить так просто.

— Поднимитесь, Любовь Анатольевна, — прошу я, осторожно коснувшись её плеча.

Она поднимает взгляд. Глаза влажные, усталые, в них — страх и надежда.

— Я понимаю вас как мать, но не как невестка, — слова выходят ровно, но в груди тянет тугой узел. — Я вас прощаю, если вам так нужно моё прощение. Чтобы успокоить вашу совесть. Но вы были мне роднее матери, и я доверяла вам больше, чем кому-либо.

И от этого больнее всего.

— И пока не готова с вами видеться, общаться и тем более доверить своих детей.

Её лицо вытягивается от удивления. Ведь ещё не знает, что скоро у неё будет ещё один внук.

— Возможно, в будущем, ради того, чтобы у малышей была бабушка, я и позволю вам видеться. Но не сейчас. С вами я общаться не готова.

В комнате становится так тихо, что кажется, я слышу стук своего сердца. Уверенный, размеренный.

Я ни капли не жалею о своих словах.

Май сжимает мою руку — не больно, просто крепко.

Любовь Анатольевна кивает, вытирает уголки глаз и кивает, принимая любое решения. У неё нет выбора. И она сама это понимает.

— У меня будет ещё один внук?

Я киваю. Всматриваюсь внимательно в её лицо. Она не расстроена, но кривится ещё сильнее, сдерживая слёзы. От того, что теперь она не увидит ни Павлушу, ни малыша.

— Я приму любое ваше решение, — шмыгает носом. — Только сын, Геля… Обижайтесь, но не держите зла.

Она смотрит на сына с надеждой, как ребенок, а он отворачивается, стискивает челюсть.

— Я согласен с Ангелиной, — глухо бросает он. — Я тоже пока не готов.

Сын её не принимает даже сейчас… Любовь опускает взгляд, усыхает будто. Колени у нее вдавлены в ковер, и она боится пошевелиться.

— Не говорите хотя бы детям, какая у них бабушка… Не хочу, чтобы и они разочаровались во мне.

— Не будем, — мотаю головой. Павлуше точно не надо знать об этом в его возрасте.

— Ещё неизвестно кто будет?

— Нет, — прикладываю ладонь к животу. — Но одно я знаю точно… Тест ДНК делать не надо, хорошо? Я сама его сделаю, и сама вам покажу.

Не хотела этого говорить, но… выстрел напоследок. Я больше на дам себя в обиду.

Май обнимает меня крепко, горячо целует в щеку, будто одобряет этот камешек в огород свекрови. И его тоже.

И я улыбаюсь. На душе становится легче. Потому что мы во всём разобрались. Потому что теперь Пятницкий на моей стороне.

Глава 54. Ангелина

— Наконец-то я тебя выгоняю! — весело произносит мама, подавая мне сумки. — Уже устала от вас, честное слово. Высплюсь наконец-то, хоть не придётся теперь рано утром вскакивать, когда Геля на работу собирается.

Да она больше всех радуется! Ей теперь можно всё, что захочет, как раньше. И курить в квартире, чего я ей запрещала.

— Спасибо, что за ней присмотрели, — говорит Май, принимая сумку, и быстро закидывает её в багажник. Откуда у нас столько вещей, не понимаю… Я уходила с одним чемоданом и сумкой, а возвращаюсь ещё с тремя коробками сверху.

— Кто за кем присматривал… — бурчу, усаживаясь в машину. Павлика я уже пристегнула в детское кресло. Его родное, любимое. Сидит на своём излюбленном месте, серьёзный, как шофёр, смотрит мультики на планшете, вмонтированном в спинку сиденья. Ножками болтает, губы поджимает, будто важные дела решает.

Май ещё о чём-то переговаривается с мамой, машет ей на прощание и возвращается к нам. Заводит мотор, пристёгивается, наклоняется ко мне и целует в щёку.

— Прости, толком не поздоровался.

Я и не заметила. Меня сейчас совсем другое гложет, прямо изнутри щекочет — нетерпение.

— Как съездил? — выпаливаю.

Сегодня Май должен был увидеться с той самой Леной из лаборатории. Пятницкий хотел лично поговорить, в глаза посмотреть, разобраться.

— Паршиво, — кривится он и трогается с места. Пальцы на руле белеют. — Еле-еле выбил свиданку. Как увидела меня — глаза в пол, за охранника спряталась и сказала, что общаться не будет. Чуть не убежала.

— Вот и не надо было туда ехать, — скрещиваю руки на груди, упрямо. — Я же говорила. Что ей теперь сделаешь? Её сама жизнь уже наказала. Сколько ей дают?

— Пока до двух лет лишения свободы.

С одной стороны — вроде много. А для того, что она делала… словно и мало.

— Но если выяснится, что она фальсифицировала результаты в судебных экспертизах, тогда до пяти.

— И такое может быть?.. — у меня мурашки по спине.

Человек не защищён. Как будто ты просто цифра в чьих-то бумажках. А кто-то взял и решил поиграть твоей жизнью. Ужасно. Сколько матерей из-за такого алиментов лишаются, сколько семей трещит…

— Что же за люди такие, — шепчу. — Другим жить не дают.

— Хочу через две недели съездить на суд, — говорит Май, не отрывая взгляда от дороги. Голос глухой, как будто в нём камешек катается. — Хочу лично услышать, сколько ей дадут.

Он злится. Я понимаю. Я тоже злюсь. Но не умею желать зла. Даже тем, кто его заслужил.

— Я с тобой, — выпаливаю. Сердце ёкает. Боюсь, что что-нибудь случится. Вдруг Пятницкий сорвётся? Ударит её? Он женщин не бьёт… но мало ли. А потом и его посадят?!

— Ерунды не говори, — хмурится, щурится на дорогу. — Беременной женщине там не место. И ничего не случится. Я просто хочу убедиться, что она больше никому жизнь не сломает.

— Ладно, — выдыхаю. Нервы нам сейчас ни к чему.

Мы заминаем тему. Перескакиваем на другое: что купить, где остановиться, как у Павлика с садиком будет.

Так и доезжаем до родных ворот.

Я едва дождалась — выскакиваю на улицу, хочется скорее, домой, в свои стены. Отцепляю сына. Пока Май уносит чемодан и коробку, я решаю помочь, хватаю сумку с детскими вещами.

— Ты куда сумку схватила? — осекает меня Май и буквально выхватывает её из моих рук. Брови домиком, голос строгий, но в глазах — тревога. — Я же сказал, сам всё перетащу. Вещей у вас не так много, сам справлюсь. Ты береги себя. И его.

Он касается кончиками пальцев моего живота — осторожно.

Тяжело вздыхаю от обилия опеки. Вот за что не люблю беременность — все сдувают с меня пылинки. А я не хочу! Я не хрустальная ваза, я в полном порядке. С другой стороны — тяжести и правда таскать нельзя. А ещё с другой — ну не тяжёлая же она, эта сумка!

— И не смотри на