Попробуй сбежать - Виктория Рогозина

тело предало её раньше, чем она успела подумать. Ванесса вздрогнула, тонко, почти незаметно, и сразу же нервно прикрыла ладонью рот, будто могла удержать этим жестом всё, что рвалось наружу — дыхание, звук, реакцию, саму себя. Сердце билось слишком быстро, в ушах шумело, а мысль о том, что это безумие, тонула в ощущении того, как ей хорошо и страшно одновременно.

Давид почувствовал это — не движение даже, а изменение в ней. Он остановился, поднял на неё взгляд снизу вверх, внимательный, тёмный.

— Если слишком… — начал он тихо.

— Нет, — так же тихо перебила она, убирая ладонь от губ. Голос дрогнул, но она не отступила. — Просто… это так странно.

Он кивнул, принимая условие так же серьёзно, как и всё между ними. Ладонь легла ей на талию — не удерживая, а словно обещая, что она может в любой момент уйти. И именно это позволило ей остаться.

Давид почувствовал, как дрожь пробежала по её коже под его губами. Он отстранился на мгновение, его дыхание, тёплое и неровное, обжигало её внутреннюю поверхность бедра. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, встретился с её взглядом, полным немого вопроса и доверчивого страха.

— Хочу доставить тебе удовольствие, — прошептал он, и его голос был низким, бархатным от сдерживаемого напряжения. Его большие ладони скользнули под неё, подхватив её за бёдра, и в этом движении была такая неоспоримая, но бережная власть, что Ванесса перестала дрожать, позволив ему управлять. Одним медленным, плавным движением он снял с неё мини-юбку с защитными шортиками, а следом и нижнее бельё. Прохладный воздух коснулся её обнажённой кожи, заставив снова вздрогнуть, но его руки уже были там — тёплые, твердые, успокаивающие. Он гладил её бёдра, круговыми, гипнотическими движениями, от коленей к тазу и обратно, растворяя остатки скованности, превращая нервную дрожь в предвкушение.

Он вернулся к поцелуям. Его губы снова нашли её живот, затем спустились ниже, к нежной впадине, к тайным тропинкам, которые она сама ещё не до конца исследовала. Ванесса вцепилась пальцами в обивку дивана, когда его дыхание коснулось самых интимных мест. А потом — прикосновение. Не губ, а языка. Мягкого, влажного, невероятно точного.

Оно было таким острым, таким новым, что её тело выгнулось в дугу само по себе, будто её и вправду ударило током. Из горла вырвался протяжный, переломленный стон, которого она сама от себя не ожидала. Давид не останавливался. Его язык был настойчивым художником, выписывающим замысловатые, дразнящие узоры именно там, где пульсировала вся её сущность, сосредоточилась в одной горячей точке. Каждое движение посылало в мозг разряды чистейшего, почти болезненного удовольствия. Волны накатывали из глубины, одна за другой, каждая сильнее предыдущей, смывая мысли, стыд, всё, кроме этих невыносимо сладких ощущений.

Она захлёбывалась, задыхалась от собственных стонов, её бёдра сами собой тянулись к его лицу, следуя за его губами, но он крепко держал её, не давая потерять контроль полностью. Она плыла, тонула в этом море, уже почти достигнув какого-то невиданного пика, когда вдруг — он отстранился.

Резкость прекращения была подобна падению в пустоту. Ванесса издала короткий, обиженный всхлип, её тело напряглось в протесте, глаза открылись, мутные от страсти. Давид смотрел на неё сверху, его собственное лицо было искажено желанием, губы блестели. В его взгляде читалась не только похоть, но и глубокая, хищная нежность, и жажда видеть её именно такой — абсолютно раскрытой, беззащитной и доверчивой только ему.

— Ты такая красивая, — хрипло проговорил он, отвечая на её немой крик. Он медленно, сохраняя зрительный контакт, скользнул вверх, прижимаясь всем телом к её дрожащему, вспотевшему телу. Его жесткость через ткань брюк давила на её бедро, настоящее и обжигающее обещание.

Ванесса еще не успела опомниться от первого спазма, как Давид приподнял голову. Его глаза в полумраке казались почти черными, влажными. Он наблюдал за ней — за тем, как ее грудь вздымалась, как губы слегка дрожали, как пальцы впились в складки диванной обивки.

— Ты сладкая, — его голос был низким, чуть хриплым от напряжения. — Одурительно сладкая.

Но дышать было невозможно, когда его большие, теплые ладони снова легли на ее бедра. Он гладил их широкими, неторопливыми движениями, от коленей к тазу и обратно, успокаивая, растягивая время. Этот размеренный ритм был хуже любой поспешности — он заставлял каждую клетку тела ждать, томиться, умолять. Ванесса чувствовала, как внутри все сжимается и плавится одновременно.

Он наклонился снова, но не сразу туда, куда ей отчаянно хотелось. Его губы вернулись к пупку, затем сползли чуть ниже, к нежной внутренней поверхности бедра. Он целовал и слегка покусывал кожу, оставляя легкие, горячие отметины, и Ванесса вздрагивала от каждого прикосновения, от контраста шероховатой щетины и мягких губ.

— Давид… — вырвалось у нее, больше похожее на стон, чем на имя. Он ответил не словом, а действием. Его руки скользнули под нее, приподняв ее таз, сжимая его, закрепляя в своей власти. И только тогда его рот нашел ее снова.

На этот раз не было медленного исследования. Был целенаправленный, уверенный натиск. Его язык обвил жаждущий бугорок, а затем прижался к нему плоской, горячей поверхностью, создавая давление, от которого мир распался на вспышки за закрытыми веками. Он двигался — то кругами, то быстрыми короткими толчками, то замирая, чтобы легким, едва ощутимым пульсированием довести ее до безумия.

Ванесса забыла про стыд, про диван, про все. Ее тело жило своей отдельной, неистовой жизнью. Оно выгибалось, искало, требовало. Из горла рвались звуки, которые она никогда раньше от себя не слышала — хриплые, надрывные, абсолютно беззащитные. Она уткнулась лицом в свою же руку, пытаясь заглушить их, но Давид мягко отстранил ее за запястье, позволив услышать всю неприкрытую правду ее наслаждения.

Волна нарастала, огромная, неумолимая. Она конвульсивно сжала пальцами его волосы, не то пытаясь оттянуть, не то прижать его ближе. Он не сопротивлялся, лишь глубже, влажнее погрузился в нее.

И тогда он сделал паузу. Отпрянул на несколько сантиметров, оставив ее трястись в пустоте, на самом краю обрыва.

— Нет… — выдавила она, и в ее голосе была настоящая боль. — Пожалуйста…

Он смотрел на нее снизу вверх, его губы и подбородок блестели в полумраке. В его взгляде не было триумфа. Была какая-то суровая нежность, концентрация алхимика, наблюдающего за реакцией.

— Что «пожалуйста»? — прошептал он, и его дыхание обжигало влажную, трепещущую кожу. — Скажи.

Она не могла говорить. Она могла только чувствовать, как все внутри нее кричит, молит, разрывается. Она потянула его за волосы, безо всякой силы, немым мольбам. Этого оказалось достаточно. Его