Обреченность - Виктория Павлова

Таннер слишком бурно захлестывал меня эмоциями. Они бились внутри, сбивая дыхание и рождая отчаяние.

– Хорошо, пусть так, – наконец осторожно, будто боясь сказать что-нибудь неверное, произнес он. – Если ты боишься генерала, то…

– Вы что здесь делаете? – Изумленный возглас принадлежал фотографу на пороге. – Комната была закрыта!

Разборки с полицией мне точно не нужны. Игнорируя взгляды – вопросительный Таннера и возмущенный фотографа, – я сбежала. Каблуки мешали, качая меня на гостей и всех, кто попался по дороге, норовя уронить официантов вместе с и их подносами, и я сняла туфли. Только в машине вспомнила про накидку, но решила не возвращаться – вряд ли она мне еще пригодится.

***

До дома я добралась на автомате. Слишком глубока оказалась бездна, в которую я сегодня провалилась. Генерал и его шантаж напомнили ситуацию с Виктором. От Виктора я сбежала, но как сбежать теперь, если генерал грозил неприятностями Таннеру? Я буду последней сволочью, если оставлю его на съедение волкам.

Генерал напугал до чертиков. Что конкретно он знает? Если речь шла о сговоре и пособничестве, с этим я смогу бороться и прикрыть Таннера, но что, если он говорил о другом? Я так испугалась, что ничего не спросила, хотя вряд ли бы он мне ответил. Не решил же он тоже, как и команда, что я сговорилась с кем-то похитить груз, а потом сама же и передумала?

Дома все валилось из рук. Я разбила чашку, пытаясь выпить чаю, а когда наклонилась за осколками, острая боль вспыхнула где-то под ребрами. Синяк от пули как раз набирал силу. Если бы не бронежилет, валялась бы в больнице, а то и в морге. Зато пропустила бы бал.

Я села на диван в гостиной, сдерживая нервное хихиканье и разглядывая пазлы на стенах. Все завешено, для новых места нет. Может, разобрать один? И какой же удостоится сомнительной чести? Балерина – слишком прекрасна, горная река – как окно в мир, лес напротив дивана… Нет, рука не поднимется. Остаются розовые пионы. С ними я возилась дольше всех. Целую неделю по вечерам будет, чем заняться.

Таннер тоже меня напугал. Каждый разговор с ним – нервная встряска, как в тот раз, когда мы с Келли летали на моноплане над Гранд Каньоном. Я так боялась садиться в самолет, что чуть не устроила истерику, а после приземления не хотела выходить, потому что ничего более чудесного не видела за всю жизнь. Несколько дней каньоны и разломы всплывали перед глазами, как только прикрывала веки. Теперь точно так же: я везде видела Таннера, боялась его проницательности и прятала себя настоящую. С каким облегчением я стала бы с ним самой собой.

Все мое прикрытие шито белыми нитками. Я так привыкла общаться с Джошем, который озвучивал вопросы и сомнения, как только они возникали в его голове, что совсем не представляла, куда заведут размышления о моей персоне такого человека, как Чарли Таннер – скептика, опирающегося на логику и наблюдение. Мое безупречное поведение – лишь самообман. Я все еще не пережила страх, боялась, что ничего не закончилось, меня найдут и навредят кому-нибудь рядом, но Таннер совсем не боялся, и это походило на прыжок в горную реку: освежало и давало сил. Таннер понимал, что я несу угрозу одним своим присутствием, что непредсказуема и импульсивна, но не испугался меня, как Джош. Напротив, он испытывал чувство сродни восхищению. Еще невероятнее казалось то, что его влекло ко мне!

Я пропускала через себя его яркие чувства и следила, как пульсирующие нити соединяют меня с Чарли Таннером, связывают нас в единое целое. Пора признаться, что и мои чувства к нему гораздо глубже, чем мне казалось. Попытка представить, что я уезжаю куда глаза глядят, оставляя его позади, чувствуя, как натягивается, но не рвется соединяющая нас нить, вызвало ощущение приближающейся истерики. И дело даже не во мне. Дело в нем, потому что этим поступком я причиню ему боль.

И Джошу. Мы избегали друг друга, старательно делали вид, что все нормально, но я подозревала, что он пока не готов меня отпустить. Нельзя мне никуда уезжать.

От злой беспомощности хотелось кричать.

Я вскочила, сорвала со стены пионы и обрушила на спинку дивана. Крошечные кусочки цветов и стекла разлетелись по комнате. Постояв над учиненным безобразием, я опустилась на пол. Отличное занятие на вечер – найти и пересчитать тысячу осколков «розового» мира.

В воскресенье я была совсем разбита и даже не смогла выйти из дома. Синяк на ребрах наливался малиново-фиолетовыми разводами, бок ныл при резких движениях. Так мне и надо: втянула босса в неприятности, чуть не раскрыла себя.

В отчаянные времена приходят отчаянные мысли. Борясь с собой, я набрала в поисковике имя отца и название компании, в которой он работал. Щелкнув на первую же ссылку, попала на статью под названием «Шон Рейнер на пресс-конференции, посвященной открытию нового филиала»: вопросы репортера и ответы под ними. Глаза скользнули по словам «вывод на рынок нового продукта», «слухи об увольнении», «после гибели дочери». Я перестала читать. Фотография папы поразила в самое сердце: жесткие глаза на суровом лице лишили всех иллюзий, которые до сих пор подкармливала моя вера в лучшее. Если он не нашел письмо, то это зло уже не исправишь. Оставив отца одного в его аду, я получила жестокий урок. Нет, поступить так снова с кем-то еще я не смогу.

***

В понедельник, заходя в лифт бизнес-центра, я даже не хотела представлять, что принесет новый день. Боялась встретиться лицом к лицу с Таннером и с Джошем, да и с командой тоже. Наверное, Хикс сидит над словарем ругательств, а Питерсон продумывает, что я буду делать дальше, если и правда слила информацию. На всякий случай я написала еще одно заявление об увольнении. Если команда не захочет меня видеть или Таннер снова заведет разговор о правде и лжи, положу заявление на стол. И желательно при свидетелях, чтобы избежать актов вандализма. В конце концов, увольнение – не повод уезжать на другой конец страны. Останусь в Сан-Франциско и сделаю все, что скажет генерал.

Створки лифта почти закрылись. В щель проскользнула рука, а потом и Джош собственной персоной. Я смотрела на него, боясь дышать.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – не веря ушам, прошелестела