После развода. Дочки-витаминки от бывшего мужа - Ольга Тимофеева

— Да, видимо, ты вчера эту новость и сообщила Марковне, что у нее аж сердце прихватило.

— Если бы я знала, что так будет, то не рассказывала бы ей, — грустно мне кивает и уходит.

Как будто это все правда.

Как же я устала от этого.

Почему как только у нас что-то начинает получаться, она лезет и хочет все испортить?

Глава 55. Не поверю больше

Не знаю, зачем. Не знаю, правильно ли. Не знаю, как вообще на это повелась.

Но я в кардиологии.

В коридоре пахнет антисептиком и тишина. Только шаги медсестер в мягких кроссовках и редкое "пиип" монитора за приоткрытой дверью. Я останавливаюсь у поста.

— К Ирине Марковне Реутовой.

Медсестра кивает на крайний бокс.

Дверь скользит, я вхожу. Полумрак, жалюзи наполовину закрыты. Ирина Марковна лежит, приподнятая на подушках. Лицо бледное, губы пересохшие, на пальце прищепка пульсоксиметра мигает красным огоньком. На тумбочке — стакан воды, нераспечатанная упаковка влажных салфеток и телефон с черным экраном.

Она поворачивает голову на шорох.

— Таисия.… - шершаво. — Ты пришла.

— Пришла, — двигаю стул ближе к кровати и сажусь. — На минуту.

Она улыбается коротко, без сил.

— Спасибо. Я… — сглатывает и отворачивается.

У меня задача с двумя звездочками. Понять, врет она или нет.

— Тая… — протягивает руку и касается моей ладони прохладными пальцами. — Я виновата перед вами. Перед сыном. Перед тобой. Я такое сделала, что теперь… — взгляд уходит в потолок. — Теперь он мне не верит.

Я беру стакан, подаю. Она делает два крошечных глотка, как будто извиняется перед водой.

— Вы же понимаете, почему он не верит? — произношу ровно, без напора. — Да я и сама не до конца доверяю.

— Понимаю, — кивает. — Понимаю все. Только поздно. Я думала, что… защищаю. Что без меня он пропадет. А вышло наоборот: я прожила его жизнь за него. И вашу сломала. — На секунду закрывает глаза ладонью. — Хотела как лучше. Получилось, как всегда.

Мы молчим. В палате слышно только ритм ее дыхания и тихий шум кислородной точки в стене.

— Что говорят врачи? — спрашиваю скорее дежурно, потому что она может придумать что угодно.

— Операция, — почти шепотом. — Говорят, необходима операция. Сердце уже… — она тоскливо машет рукой. — Я боюсь. Больше всего боюсь не проснуться, — глаза блестят, но она держится.

— Если надо, делайте, с этим не шутят.

— Это риск. Я могу не проснуться. А я боюсь, что он так и будет злиться на меня всю жизнь. А потом же поймет, что я правду говорила и еще будет винить себя, что не пришел.

— Чего вы хотите от него сейчас?

— Просто, чтобы увидеть его и обнять. Возможно, последний раз.

— Вы же понимаете, что сейчас это выглядит, как будто вы хотите вызвать жалость? Я не знаю, что с вами. Может, правда, что вы говорите, может нет. Даже сейчас я до конца не верю. Слишком много было сказано "ради его блага".

— Я знаю, — тихо. — И прошу не прощения. Его не дают по расписанию, — она сжимает снова мою руку. — Если мне судьба умереть от этого, значит уйду, когда придет время. Операцию я делать не буду. Не хочу, чтобы он вину свою чувствовал.

— Все же удачно может пройти.

— А может и нет. Такие у тебя девочки… добрые. Тогда, помнишь, все мне помочь хотели. А я… — губы дрожат. — А я в ответ только свои порядки. Если бы их увидеть еще раз.

Я осторожно высвобождаю руку, кладу ее на одеяло.

— Больница не лучшее место для встреч. Выздоравливайте и увидите, если правда хотите. Но если опять какие-то провокации будут, то больше никогда их не увидите.

— Правильно, — кивает. — Все правильно. Только я… — она ищет взглядом окно, будто там ответ. — Тая, я знаю, что он только тебя послушает. Я хочу его увидеть. Последний раз. Как сына. Пусть просто придет или позвонит. Мне сказали, что немного осталось сердцу в таком состоянии. Объясни ему, что он потом жалеть будет, винить себя, что не пришел. А я этого не хочу.

Слова ложатся в груди тяжелым камнем. Я поднимаюсь, выпрямляю покрывало у ее локтя — бессмысленный, но нужный жест.

— Я передам, — произношу аккуратно. — Не обещаю, что он придет. Но скажу.

— Спасибо, — шепчет. — Спасибо, что пришла. Ты могла и не приходить.

— Могла, — соглашаюсь.

Она кивает. Взгляд становится пустым, как у человека, уставшего на всю глубину лет.

— Я столько всего потеряла, — говорит уже едва слышно. — И деньги эти теперь не нужны. И самое обидное, что сама же все это сотворила.

Я беру сумку.

— Если решитесь на операцию, сообщите мне.

— Если он придет, — отвечает. — Я соглашусь.

Я фиксирую в себе холодок от этой фразы: торг с жизнью — плохой договорщик. Но спорить здесь — как подливать масло в огонь.

— Пожалуйста, Ирина Марковна, не делайте снова нас зависимыми от вашего решения. Если с вами что-то случится, то мы все равно будем чувствовать вину.

— Я вам даю время простить меня и попрощаться.

На выходе я задерживаюсь у двери. Оборачиваюсь. Ирина Марковна лежит, повернув голову к жалюзи, как к свету, которого не видно. Маленькой кажется — столько лет воевала, чтобы быть большой и значимой, а сейчас это все кажется таким неважным.

Когда выхожу на улицу, набираю Давида.

— Я была у нее.

— Зачем?

— Потому что.… Лиля приходила.

— Да она опять всех там купила.

— Ты не поверишь, но ей опять нужна операция. Она боится ее делать, потому что может не пережить, а ты потом будешь себя винить.

— Она и прошлый раз так говорила.

— Прошлый раз она ненавидела меня, сейчас просила прощения.

— Сменила тактику.

— Давид, это может быть правдой. Люди болеют, даже когда они… плохие актеры.

— Не