Сосед из подвала – тёмный маг - Кассиан Маринер

Я сидела в тишине, потрясенная до глубины души. Западные башни. Что это за место? И что там могло произойти такого, что превратило человека в… него? Вопросов было больше, чем ответов. Но одно я знала точно: моя тихая, спокойная жизнь, о которой я так мечтала, закончилась, так и не начавшись. И виной тому был таинственный маг в моем подвале и его наглый, говорящий рыжий кот.

Глава 4: Магия быта и первые трещины во льду

Перемирие, заключенное при посредничестве кота, оказалось на удивление прочным. Я перестала шуметь, он перестал молчаливо угрожать мне своим присутствием. Наша жизнь вошла в странную, шаткую колею. Три раза в день я готовила еду — скудную, из тех продуктов, что удавалось купить на рынке на последние медяки, — и оставляла поднос на верхней ступеньке подвала. Он забирал его. Иногда я слышала его тихие шаги, иногда — нет. Мы не разговаривали. Мы вообще старались не пересекаться. Но само знание того, что он там, внизу, изменило все. Трактир перестал быть просто заброшенным зданием. У него появилась тайна. Темное, бьющееся сердце, скрытое в каменном подземелье.

Феликс стал неотъемлемой частью моей жизни. Он вел себя как полноправный хозяин. Днем он где-то пропадал, а вечером появлялся в моей комнате, требовал ужин (и неизменно жаловался на отсутствие сметаны), а потом сворачивался клубком у меня в ногах и спал до утра. Иногда он снисходил до разговора, отпуская едкие комментарии по поводу моей стряпни или моих попыток привести трактир в порядок. Но стоило мне попытаться расспросить его о хозяине или о загадочных Западных башнях, он тут же притворялся обычным котом, отвечая на мои вопросы лишь ленивым мурлыканьем. Он был хранителем тайны, и делиться ею не собирался.

Несмотря на шаткое равновесие, я чувствовала себя в ловушке. Деньги заканчивались с пугающей скоростью. Трактир все еще был далек от того, чтобы принимать посетителей. Самой большой проблемой была крыша. Старая дранка прогнила во многих местах, и каждый раз, когда шел дождь, в главном зале образовывались лужи. Я понимала, что, пока я не починю крышу, я не смогу открыть заведение. Но у меня не было ни денег на кровельщика, ни умений, чтобы сделать это самой.

Тем не менее, я решила попробовать. Я нашла за сараем старую, шаткую лестницу. Осмотрев крышу снизу, я наметила самые большие дыры. В один из погожих дней, собрав всю свою смелость, я приставила лестницу к стене и полезла наверх. Высота была пугающей. Ветер трепал юбку и волосы. Черепица под ногами крошилась и скользила. Я ползла по скату крыши на четвереньках, как испуганная кошка, сердце колотилось где-то в горле. Я пыталась заделать самые большие прорехи мхом и кусками старой жести, которые нашла в сарае. Это была жалкая работа. Я понимала, что моя починка не выдержит и первого серьезного ливня, но я должна была хоть что-то сделать.

И ливень не заставил себя ждать. Он начался в тот же вечер. Сначала это были просто редкие капли, барабанившие по крыше. Но потом небо разверзлось. Хлынул настоящий потоп. Ветер завывал в трубе, сотрясая старые стены. Я сидела в главном зале, забившись в угол, и слушала, как стихия пытается уничтожить мой дом.

Сначала закапало в одном месте. Потом в другом. Через полчаса вода текла уже с десятка мест. Мои заплатки не помогли. Струи воды хлестали на пол, на столы, на стойку. Я бросилась подставлять под них всю посуду, какую только смогла найти: ведра, миски, кувшины. Но воды было слишком много. Скоро вся посуда переполнилась, и потоки устремились на пол. В зале образовалось настоящее озеро.

Я стояла посреди этого потопа, по щиколотку в ледяной воде, и чувствовала, как меня накрывает отчаяние. Черное, беспросветное. Все мои труды, все мои надежды — все смывала эта грязная вода. Я вложила в этот трактир последний грош, последнюю каплю сил. И все напрасно. Я проиграла. Проиграла судьбе, этому проклятому месту, своей собственной глупости.

Я опустилась прямо на пол, в лужу. Холодная вода пропитала платье, но мне было все равно. Я обхватила себя руками и заплакала. Беззвучно, горько, сотрясаясь всем телом. Слезы смешивались с дождевой водой на моем лице. Все кончено. Завтра я соберу свои пожитки и уйду отсюда. Куда? Неважно. Просто уйду.

В этот момент я услышала скрип. Он был почти не слышен за шумом дождя. Я подняла голову. Дверь подвала была открыта. На пороге стоял он.

Он молча смотрел на меня, на потоп в зале, на струи воды, хлещущие с потолка. На его лице не было ни насмешки, ни злорадства. Только холодная, отстраненная внимательность, как у лекаря, осматривающего безнадежного больного. Он был одет все в тот же черный бархатный камзол, но сейчас на нем не было ни пылинки. Его черные волосы были гладко зачесаны назад. Он выглядел неуместно, инородно в этом царстве хаоса и разрухи. Как принц тьмы, случайно заглянувший в лачугу нищего.

Я ждала, что он скажет что-нибудь язвительное. Что-нибудь вроде: «Я же говорил, что твое приобретение сомнительно». Но он молчал. Он медленно прошел по воде, не обращая внимания на то, что его дорогие сапоги погружаются в грязную жижу. Он остановился в центре зала и поднял голову, глядя на потолок.

— Жалкое зрелище, — произнес он наконец. Голос его был ровным, безэмоциональным.

— Уходите, — прошептала я. Я не хотела, чтобы он видел меня такой. Раздавленной, жалкой, плачущей.

Он проигнорировал мою просьбу. Он опустил взгляд на меня, и в его темных глазах я впервые увидела что-то, похожее на… интерес? Или это было просто любопытство энтомолога, разглядывающего редкое насекомое?

— Ты могла бы и попросить о помощи, трактирщица, — сказал он.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи! — выкрикнула я, хотя сама понимала, как глупо это звучит. Я сидела в огромной луже, дрожа от холода и отчаяния, и заявляла, что мне не нужна помощь.

Он криво усмехнулся.

— Твоя гордыня под стать твоей глупости. Но, к сожалению, сырость мешает мне сосредоточиться. А мне нужно работать.

С этими словами он поднял руку. Просто поднял руку ладонью вверх. И мир сошел с ума.

Струи воды, хлеставшие с потолка, замерли. Они просто остановились в воздухе, повиснув сверкающими, дрожащими нитями. Капли, уже летевшие вниз, застыли, превратившись в хрустальные бусины. Вода на полу перестала