Пышка. Скандал для миллиардера - Айрин Лакс

Я смотрю ей вслед. На то, как колышется эта ее аппетитная задница под легким халатиком. На то, как коса хлещет по спине.

— А ничего, что я уже одет? — кричу вдогонку. — Футболка на мне!

Из дома доносится только хлопок двери.

Усмехаюсь и откидываюсь на спинку лавки. Допиваю молоко.

Смотрю на яблони, на Борьку, на это дурацкое небо, которое здесь почему-то выше и синее, чем в Москве.

И думаю: как давно ты, Марат, не отдыхал… Все время суетился, бежал куда-то. Сделки-новые вершины-деньги, женщины вереницей…

Все, как одна, даже последняя, скрипнул зубами…

А эта — выделяется.

Надо брать, поправил стояк в штанах.

Чего тянуть, сегодня приступлю!

Глава 6

Олеся

Вечер.

Ноги гудят так, будто я целый день мешки с картошкой таскала. Хотя, если честно, сегодня было именно так. Ну, почти.

У меня целый день, полный беготни!

Сначала этот Хасанов со своим утренним визитом. Блины ему подавай, молоко парное, и чтобы я с ним завтракала. Сидела, как дура, краснела перед этим нахалом. До сих пор стыдно.

Потом Пал Саныч заявился. С проверкой и с огромной сумкой продуктов.

«Для важного гостя! — заявил он с порога. — Надо накрыть стол так, чтоб ломилось! Тут деликатесы, все, как положено… Все к миллиардерскому столу!»

Пришлось готовить на ораву. Потому что Пал Саныч без своей свиты — никуда!

Его бухгалтерия лично накрывала на стол во дворе, он выдал скатерть парадную, итальянскую, которой его жена на всю деревню хвасталась, что она в пятьдесят тысяч ей обошлась…

Хасанов, кстати, вышел, поздоровался за руку, как с равным.

Пал Саныч аж зарделся, как девица на выданье.

Потом — прибирала за гостями.

Приличные такие, интеллигентные, женщина в очках, мужчина с бородкой, а иконку стащили! Бабушкину иконку, что над кроватью висела.

Не дорогую, конечно, но она дорога мне, как память.

И матрешек, которые на комоде стояли…

Заметила я пропажу, только когда уехали уже. Вот тебе и приличные люди.

Стащили как сувенир, бессовестные…

Потом Пал Саныч еще донимал переписками, отчет ему подавай, чем интересуется Хасанов, не спрашивал ли о том, как здесь все устроено.

Задолбал, честное слово.

Уже поздно, за окном темно, даже Борька угомонился у себя в сарайчике.

Я беру чистое белье, полотенце и иду в душ. Душ у меня летний, на улице, но стены деревянные, крыша есть, и вода после целого жаркого дня — теплая.

Для гостей у меня, конечно, водонагреватель и более цивильно, но на моей части территории все по-простому.

Люблю я этот душ. После тяжелого жаркого дня залезть под теплую воду — счастье.

Задергиваю шторку. Пластиковая, в веселенький цветочек — под стать клеенке на столе. Закрываю глаза и подставляю лицо под теплые струи.

Вода шумит, стекает по плечам, по спине, по груди. Расслабляет. Я беру мочалку, взбиваю в пену гель с запахом ромашки.

Все проблемы уходят — и Хасанов этот нахальный уходит, и Пал Саныч с его планом на инвестиции, и хлопоты, и кредиты, и даже мысли о брате, который в детском доме ждет, когда я соберу все справки...

Мысли текут медленно и лениво, как вода. Я почти засыпаю стоя.

И вдруг — по ногам тянет прохладой. Шторка дергается.

— Подвинься!

Я распахиваю глаза и открываю рот, чтобы закричать.

Но крик застревает в горле.

Рядом, под душем, стоит ОН.

Хасанов.

Обжигающе горячий, напористый.

Вода стекает по его лицу, по плечам, по груди — я снова вижу этот торс, теперь совсем близко, совсем неприлично близко.

Я прикрываюсь руками — одной грудь, второй там, ниже. Мочалка падает на пол душевой кабины.

— Вы что творите?! — голос срывается на визг. — Вы с ума сошли? Вон отсюда!

— Скажи, что не хотела, — говорит он. Спокойно так, даже голос не повышает, хотя вода шумит. — Скажи, что не смотрела на меня сегодня утром. Что не краснела. Что не думала обо мне потом, когда готовила этот дурацкий обед для мэра.

— Я... я не думала! — вру я, отворачивая лицо, потому что смотреть на него невозможно.

Он же почти голый! И я все вижу, даже через пелену воды, даже сквозь ресницы, которые я зажмурила изо всех сил.

Даже, зажмурив глаза, вижу, что шорты топорщатся так, словно там штык, а не мужской прибор.

— Врешь, — он делает шаг ближе. — Я же вижу. И сейчас вижу. Щеки красные, соски торчат... — И совсем не от холода, да?

Пошляк! Какой же пошляк!

— Нет! — кричу я. — От холода! Вода остывает!

Он смеется. Нагло, самодовольно. И вдруг его руки ложатся на мои запястья.

— Пусти! — дергаюсь я.

— Не пущу. Ты мне должна.

— Чего? Я вам должна? — я распахиваю глаза и смотрю на него в упор. — Да вы в своем уме? Я вас приютила, кормлю, пою, баню топлю, а вы...

Он разводит мои руки в стороны. Просто не оставляя выбора. Я стою перед ним открытая, мокрая, беззащитная.

И он смотрит.

Медленно скользит взглядом.

Глаза темнеют, зрачки расширяются.

— Вот это... формы. Роскошные сиськи! — выдыхает он с присвистом. — Таких пышных девочек я еще не мял! Первая будешь в таком формате, гордись… — хмыкает так, что становится ясно: я должна быть польщена, что этот богатый козел решил обратить на меня свое внимание.

Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко.

— Пусти, извращенец! Я буду кричать! Я заявление напишу! В полицию! Пал Санычу! Всем!

— Попробуй, — он склоняет голову набок, разглядывая меня, как экспонат в музее. — А я тебе выставлю претензию за миллионные убытки. По твоей вине. Отрабатывай, пышка! И, может быть, я про долги забуду!

Глава 7

Олеся

Я замираю. Какие убытки? О чем он вообще?

— Ты мне должна, Леся. Отрабатывать будешь. Долго и горячо.

— Ничего я не буду! — снова дергаюсь я. — Отпустите!

Но он не отпускает. Смотрит. Вниз.

И вдруг хмыкает странно, с интересом.

— Люблю гладеньких, — говорит он задумчиво. — А ты с пушком. Необычно!

Я чувствую, как краска заливает не только лицо, но и грудь, и плечи. Боже, он туда смотрит?!

— В следующий раз выбрейся хорошенько, — добавляет он и отпускает мои руки.

Но только для того, чтобы прижать меня к стенке.

Я в ловушке.

Буквально зажата в углу этого дурацкого летнего душа, спиной к холодным доскам, лицом к горячему, мокрому телу миллиардера.

Вода все еще льется, но уже совсем не теплая, все…