Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Спустилась по скрипучей лестнице — сорок четыре ступеньки, на этот раз я их не считала. В приёмной секретарша бросила на меня любопытный взгляд, но я не обратила внимания. Я шла, как во сне. Как будто не я, а кто-то другой управлял моим телом.

Я вышла на улицу. Вдохнула полной грудью московский воздух — пахнущий бензином, шавермой, свободой и, кажется, победой.

И расхохоталась.

Громко, истерично, запрокинув голову, так, что прохожие оборачивались и косились на меня, как на сумасшедшую. Но мне было плевать. Я смеялась, потому что внутри разрывалось что-то огромное, долго сдерживаемое, и это «что-то» было счастьем. И страхом. И надеждой.

— Сумасшедший дом, — сказала я вслух, вытирая выступившие слёзы. — Я только что прошла собеседование у самого страшного человека в индустрии. И он назвал мои старые эскизы гениальными. — Я посмотрела на небо — серое, московское, низкое. — Я, Снежана Соболева, домохозяйка, мать двоих детей, брошенная жена с заблокированной картой — только что получила работу мечты.

Я посмотрела на свои туфли.

— Ну что, девочки, — сказала я им, как старым подругам. — Пошли на охоту. Покажем этому городу, кто мы такие. Покажем этому циничному козлу Гордееву, что мы ещё и не такое умеем. — Я усмехнулась. — И Андрею покажем. Особенно Андрею. Пусть знает, как выкидывать талантливых жён на помойку.

Я поймала такси — старенькую «Шкоду» с потрёпанным сиденьем и водителем, который слушал шансон на всю громкость. Назвала адрес. Откинулась на сиденье, закрыла глаза.

За окном проплывала Москва — огромная, сумасшедшая, прекрасная. Золотые купола, стеклянные башни, старые улочки, новые высотки. Город, который я когда-то хотела покорить. Город, который меня предал. Город, который я теперь хочу завоевать заново.

И впервые за десять лет я чувствовала, что я — не тень своего мужа, не функция, не мебель, не приложение к кошельку. Я — Снежана Соболева. Дизайнер. Волчица. Которая только что вышла на охоту.

— Понедельник, — прошептала я, глядя на своё отражение в стекле. — Я буду готова. И ты, Гордеев, ещё пожалеешь, что назвал меня волчицей. Потому что волчицы не просто творят историю. Они переписывают её под себя. — Я улыбнулась. — И кусаются. Больно.

Таксист, услышав это, покосился на меня в зеркало заднего вида и предусмотрительно сделал музыку тише.

Умный мужик.

Глава 2. Домашний ад, или Как я объяснила детям, что мама теперь не просто мама

Квартира встретила меня запахом борща. Не того изысканного, ресторанного, который подают в маленьких мисочках с веточкой розмарина. А настоящего, домашнего — с капустой, свёклой, чесноком и той самой ноткой «маминой любви», которую невозможно воспроизвести ни в одном, даже самом дорогом ресторане Москвы.

Этот борщ сварила Таисия.

Моя двенадцатилетняя дочь, которая ещё год назад не умела даже яйцо сварить, теперь готовила супы, потому что «мама устаёт на работе». Хотя никакой работы у меня ещё не было. Но она уже готовилась. Она всегда была такой — ответственной, серьёзной, взрослой не по годам. В неё словно вселилась душа сорокалетней женщины, которая уже всё поняла про эту жизнь и теперь просто делает то, что нужно, не жалуясь и не ноя.

Я вошла в прихожую, скинула туфли, которые сегодня стали свидетелями моего маленького триумфа — и сразу услышала этот звук. Тот, от которого у меня сжималось сердце.

Плач.

Не громкий, не истеричный. Тихий, надрывный, с всхлипами и запинками. Тая плакала. Моя Таечка, которая никогда не плачет при посторонних, которая держит лицо даже когда больно, даже когда обидно, даже когда папа в сотый раз обещает прийти и не приходит.

Я прошла на кухню.

Она сидела за столом, уронив голову на руки. Перед ней лежали эскизы — те самые, которые она готовила к школьному показу. Я видела эти рисунки: тонкие линии, изящные силуэты, неожиданные цветовые решения. Она была талантлива. Не по-детски. Не «ах, как мило, девочка рисует». А по-настоящему. С чувством пропорции, с пониманием ткани, с тем самым «взглядом», который либо есть, либо его нет. У Таи он был.

Но сейчас эскизы были разбросаны по столу — кто-то скомкал их, кто-то порвал, кто-то просто отбросил в сторону. Рядом лежали кусочки тканей, пуговицы, нитки. Всё в художественном беспорядке, который говорил о том, что здесь кто-то рыдал и метался.

— Тая, — позвала я тихо, боясь спугнуть.

Она подняла голову. Лицо у неё было красным, опухшим, глаза заплаканные — веки припухли, ресницы слиплись, под носом блестело. Она вытирала слёзы рукавом школьной футболки, размазывая сопли по щеке, и от этого становилось ещё больнее. Моя красивая, гордая девочка — сейчас была похожа на маленького, несчастного зверька, которого бросили на морозе.

— Мам, — всхлипнула она. — Папа сказал, что не приедет.

Я подошла, села рядом. Обняла её. Она сначала напряглась — Тая не любила, когда её жалеют, она считала это слабостью — а потом обмякла, уткнулась носом мне в плечо и зарыдала в голос.

— Он сказал, что у него важные переговоры в Париже, — говорила она сквозь слёзы, захлёбываясь словами. — Что он не может бросить бизнес ради «каких-то детских поделок». Что я должна радоваться, что он вообще заметил мои рисунки. И что… — её голос сорвался, — что это не профессия, а хобби для девочек из богатых семей. Что настоящие дизайнеры не сидят по школам с тряпками. Что он не будет платить за мою прихоть, если я не поступлю в нормальный вуз. На юриста или экономиста.

Я слушала, и внутри у меня всё закипало. Не обида — обида давно перегорела. Злость. Холодная, белая, как расплавленный металл. Как можно так говорить с собственным ребёнком? С двенадцатилетней девочкой, которая просто хочет, чтобы папа посмотрел на её рисунки и сказал: «Молодец, дочка. Я горжусь тобой». Не нужны ей ни деньги, ни рестораны, ни поездки в Париж. Ей нужно просто: «Я тебя вижу. Ты важна. Ты — моя дочь».

— Тая, — сказала я, отстраняясь и заглядывая в её заплаканные глаза. — Посмотри на меня.

Она подняла голову. Глаза красные, опухшие, но в них уже не было беспомощности. Была боль. И обида. И где-то глубоко — надежда. Она всё ещё ждала, что я скажу: «Папа пошутил, он приедет, он любит тебя».

Я не могла ей этого сказать.

— Твой отец — гениальный бизнесмен, — начала я осторожно. — Он умеет продавать, договариваться, зарабатывать деньги. Это его талант. Я никогда не отнимала у него этого таланта и не отниму. — Я взяла её руки в свои.