Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

деле вышагивала круги по утоптанной тропинке, которая вела промеж голых яблоневых ветвей прямо к стылой реке. В её голове звучали звуки кадрили и вальса, и она неловко выбивала ритм своими кожаными сапожками по мощёному камнем двору: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три-раз.

Варенька скучала по той жизни, к которой готовилась с самого детства. Наряды, туалеты, визиты и карточки, утренние променады и приглашения на чай. Ей было уготовано вести праздную приятную жизнь, следя за домом да изредка журя нянек, которые сильно разбаловали детей. А на самом деле той жизни уже не существовало ни у кого. Мир, в котором она училась жить, перестал существовать. Но Варенька не хотела этого признавать, поэтому мысленно составляла список приданого для сыночка и долгими холодными вечерами шила распашонки, обметывала пеленки в обществе Федоры. Та перебралась обратно в барский дом, пригнала сюда корову и птицу, чтобы каждое утро не бегать в свою избу и ухаживать за скотиной там. Оставлять молодую барыню на сносях одну уже было нельзя.

Спустя месяц Иван принёс в дом вкусно пахнущую морозом ёлочку, которую решено было ставить в гостиной. Федора воткнула её в ведро с мокрым песком и позвала Вареньку наряжать. Но молодая хозяйка хандрила. Равнодушным взглядом смотрела она, как прислужница вешает на хвойную красавицу ленты да бусы, а ещё достаёт из нарядной коробки фигурки животных и балерин, сделанные из плотного картона и тиснёные золотом и серебром. Туда же пошли подвешенные на ниточках калачи, покрытые белой глазурью пряники и народные тряпичные куколки, которые Федора принесла из дому.

Справили вдвоём Рождество, потом настал черёд Нового года. Праздники проходили безрадостной вереницей, никем не встречаемые и нежданные. Наступивший 1918 год не сулил ничего хорошего. Через десятые руки доходили новости о том, что в Самаре установили Советскую власть. Дом губернатора забрали под нужды революции, а потом в нём прогремел взрыв и погибло много людей. Сам дом сильно пострадал. Отовсюду слышалось, что у помещиков надо всё отобрать и раздать бедным. Но до Варенькиной глухомани если и доходили такие слухи, то всерьёз деревенскими не воспринимались. Умами владели куда более насущные вопросы – хватит ли дров до конца зимы и чем кормить скотину? Как по весне пахать да сеять, хватит ли припасов? Мужиков, которым хотелось посудачить о политике, волновали в первую очередь вопрос завершения войны с Германией, и если и ждали новую власть, то чтобы в первую очередь для выхода из войны.

В ночь, когда сильно потянуло поясницу и между ног вдруг хлынула вода, Варенька сильно испугалась. Она схватила колокольчик и изо всех сил звенела им, пока запыхавшаяся Федора не прибежала на зов и не ахнула, увидев мокрую барыню.

Пока она перестилала постель, Варенька мелко дрожала да постанывала, хватаясь за живот при каждой схватке. Федора переодела её и уложила в постель, наказав считать время между «болючими», а сама оделась и унеслась в деревню за повитухой. Варенька ещё загодя велела не ждать врача, который жил за две деревни от Васильевки, и надеялась обойтись местной знахаркой.

Мелко дыша и покрываясь испариной от боли и страха, Варенька одними губами молилась Богу. Она ничего не знала о том, как ребёнок появляется на свет. Она была младшей дочкой в семье, и после неё мать больше не рожала. А возможности что-то узнать или, больше того, подсмотреть за кем-то у Вареньки не было возможности. Она видела, как сношаются да приносят щенков собаки у них во дворе дома, но без подробностей. И на этом её познания в деторождении заканчивались. В любовных романах, где так мастерски описывались сцены соблазнения, про появление потомства не было напечатано ни слова. Поэтому Варенька тихонько поскуливала от боли и страха, да считала про себя интервалы между невыносимыми схватками.

В момент, когда вернулась верная Федорушка и привела с собой повитуху, Варенька уже верила, что умирает. Такая боль, которую она испытывала, не могла нести за собой ничего хорошего. Она последними словами ругала своего мужа, день их свадьбы, своих родителей, которые допустили это. Её лоб был мокрым и покрылся испариной, а взор затуманился.

Повитуха, которую Федора называла Ариной, первым делом прикрикнула на роженицу:

– Молчать! Чего скулишь? Не ты первая, не ты последняя рожаешь!

Потрясённая Варенька открыла глаза и в упор посмотрела на ту, которая посмела на неё кричать. Ни разу в жизни никто из домашних не повысил на неё голос. А эта сразу же зажгла в ней тлевший огонёк злости, которую она вынашивала в себе вместе с ребёнком.

– У меня тут барей нету, нянькаться с тобой не буду! – с вызовом заявила Арина, деловито закатывая рукава и командуя Федоре: – Таз горячей воды, чистые тряпки, нож. И на вот, травки завари да ей дай, пусть пьет, силу набирает.

И опять повернулась в Вареньке:

– А ты слушайся меня, и всё будет хорошо! Молодая, сильная, ещё нарожаешь барину своему целую роту. А сейчас надо подышать. Давай, дыши, вот так…

Варенька слушала повитуху и молча делала то, что она говорит. Она поняла, что женщина знает, что делает, раз так уверенно распоряжается в чужом доме, и полностью доверилась ей.

К рассвету роженица совсем выбилась из сил, а повитуха, наоборот, оживилась. Она ощупывала руками Вареньку и скомандовала Федоре:

– Неси чистое полотенце, принимать будешь. Уже идёт!

Вареньку пронзила острая боль, от которой она завыла, как раненый зверь. Мощные судороги выталкивали из её организма ребёнка, который устал сидеть внутри и просился на свет. Повитуха что-то делала между её раскинутых ног, Федора застыла рядом с вышитым рушником, а Варя толкала наследника всем своим существом наружу и кричала низким утробным голосом, которого сама от себя не ожидала.

И когда первые лучи солнца начали проникать в комнату сквозь прозрачные занавеси, она вытолкнула на свет сперва голову, а потом и всё тельце ребёнка и ощутила освобождающую пустоту внутри себя. Арина ловко поймала ребёночка, перевернула его, хлопнула по попке и добилась крепкого уверенного «А-а-а-а-а». Заулыбалась, плюхнула на руки Федоре и быстро обтёрла рушником. Потом метнулась к комоду, запеленала его в чистую пелёнку, которую собственноручно обмётывала Варенька, и, улыбаясь, вручила свёрток ошалелой матери:

– Девка у тебя, крепкая да горластая, – сообщила она с усталым вздохом.

Варенька приняла лёгкий свёрток и неверяще смотрела на сморщенное личико с узкими заплывшими глазками и пухлыми щеками.

– Девка? – сухими губами прошептала она. – А почему не сын?

Повитуха по-доброму рассмеялась:

– Ну кого заделал твой муженёк, тот и родился! Следующий, значит, сын будет. Да