Повесть о настоящем архичеловеке - Марк Десадов

супротивилась. И в открытую, на ейного супруга глядучи, пятерню ей за пазуху запускает. Да поясняет, что обыск такой, чтоб не спрятала чего там буржуйского. Сам же энтой Зинке титьки мнет и прямолинейно, по рабоче-крестьянски, как и положено рядовому Революции, в свинячьи глазки вражеской мрази смотрит: ну, заступишься за свою кровинушку ненаглядную – выдашь, куда награбленные миллионы припрятал, или проглотишь трусливо? А чтоб получше буржуя проняло, выпростал титьку наружу и у него на виду еще сосок ей до боли выкручивает, чтоб она взвизгнула хоть, раз не решается толком руку т. Красного от себя отпихнуть.

Тот враз запинаться стал. Уж т. Малышеву не отрицает вовсе, что николашкины червонцы всякие у него водятся, хоть покамест не признается, в каком таком месте заховал энто золотишко от законных реквизиций.

Но т. Красного такое буржуйское упрямство не смутило вовсе, он уж загодя себе прикинул, как и что на допросе делать будет. Потому титьку, из-за шиворота вылущенную, бросил, одной рукой мамзелю поддушивает, а другой помаленьку ей подол задирает. Сам же нашептывает ласково:

– Давай-ка, Зинуленька, проверим, может ты под юбками чего такое интересное имеешь, что от наших органов укрыть норовишь? – и медленно так ей подол подворачивает, сам же вовсе не на оголяющиеся ляжки бабьи пялится, а на ейного супруга в упор. Как исподние сиреневые панталоны во всей такой красе показались до верхней резинки, Федор Демьянович встать ей сказал, а подол задранный под самыми титьками держать и не отпускать. Чтоб прекословья не было, еще горло пару разов до хрипов сжал. Потому послушалась, и встала, как велено оперед ейного буржуя венчанного. – Тотчас и удостоверимся насчет чего интересного, – ей т. Красной говорит и всеми руками в бабьи подштанники забирается. Так ее там общупывает, что мамзеля только повизгивает. И понятное дело, как рак вареный стоит, что охальство такое происходит в шаге от супруга законного. А Федор Демьянович ее еще по щиколоткам сапогом, чтоб ноги поширше расставила, и без помех можно было в самую вражескую утробу руки запихнуть по причине рабоче-крестьянского обыска. Опосля мокрую руку оттель вынает и буржуя ею по носу мажет, приговаривая:

– Понюхай, как твойная жинка сок пустила от пролетарского обжимания. Не хуже, чем кромсанный огурец с соли. Теперича в натуре удостоверимся, – и мигом ейные исподние панталоны до коленей сдрючивает.

А как полоски красные от резинок у ней на пузе, да на ляжках показались, в них пальцем тычет и ейного супруга с пролетарской прямотой упрекает, что не смог, мол, ей подштанников подобрать подходящих, чтоб не портили всю картинку от голья. Сам же Федор Демьянович при том одной рукой ей, как и раньше, горло поджимает, чтоб не трепыхалась, а другой пузо белое гладит и к курчавой мохнатке охально подбирается. Мохнатка оная хоть и русая была, но заросшая изрядно. Потому, не взирая, что мамзель ноги-то расставила, но что там в зарослях творится, не видно ни в коем разе. Это прямо как по-писанному получилось, потому как у т. Красного свой план имелся на допрос, как его проводить надобно, дабы контрреволюционные элементы в полную сознанку пошли. Оттого Федор Демьянович с барыни нижнее исподнее вовсе сымает, и на стол ее ложит, самым бабьим естеством к буржую ейному, приговаривая ласково, чтоб Зинуля ножки поширше развела, да подняла повыше, прихватив под коленками для лучшей остойчивости. Та было заартачилась, но как т. Красной ей шею прихватил покрепче, в тот же миг и раскрылась без всяческого дальнейшего прекословия. Опосля Федор Демьянович ей коленки взашей связывает и руки туда ж принайтовывает, дабы не дергалась, как он свой план будет в действие приводить. Буржую при том объясняет, ухмыляясь в свои усики, что архигусто евонная жинка заросла, оттого для революционного осмотра надобно ее вовсе навзничь раскрыть. Со словами такими две загодя приготовленные большие портняжные английские булавки достает, ей поочередно срамные губы оттягивает, прокалывает и вживую глубоко к ляжкам пришпиливает. Мамзель орет, как давнишняя кошка полузадушенная, а муженек ейный бледнеет и чуть в обморок не валится, особливо, как по обеим окорокам у ей капельки крови покатились. Однако т. Малышев при всех таких действиях не теряется вовсе, а совсем даже наоборот, и революционный допрос с еще пущим напором ведет. Но зато вражина с перепугу то вскочить вместе со стулом порывается, то отпустить умоляет, то еще какую полную ахинею несет. Тем временем Федор Демьянович революционный обыск продолжает, ей пальцы в утробу засовывая, а т. Малышев для уточнения вопросы всякие задает насчет украденных у народа ценностей. Буржуй тут уж понял, что деваться ему никоим образом некуда, потому во всем сознается, что ни спросят. И про банку с червонцами тож повествует, да рассказывает подробно, в каком таком месте в подполе та самая банка зарыта.

Ожидал, небось, что их с жинкой отпустят тотчас то самое место показывать, да банку отрывать, однако т. Малышев не так прост был, уж и не таких сказок в кабинете наслушался. Потому на поводу у контрреволюции не пошел, а запросто двух порученцев вызвал, чтоб они извозчика прихватили и в указанном месте порыскали. Те на бабу косятся, поелику хоть бабьих срамных мест в заведении насмотрелись досыта, но таких зрелищ с булавками не видывали вовсе, но однако ж без никаких вопросов, и за банкой отправляются. Т. Малышев Федору Демьяновичу кивает, чтоб продолжал, а вражине говорит, что мы тут пока посидим, да погуторим, могёт быть, ты еще чего из наворованных ценностей вспомянешь.

Ну, т. Красной рад стараться, тем паче вовсе не всю свою надуманную программу срасходовал, над которой прошлой ночью кумекал. Не ожидал, однако, что буржуй так быстро в сознанку пойдет, хоть к действу основному и не приступал еще вовсе. Для куражу спервоначалу сам на картинку любуется, им же организованную. А взаправду – есть на что глянуть. Все бабье бесстыдство как на ладони. Ноги так задраны, что коленки в плечи уперты, промеж ляжек одна титька сосцом сверкает, но самое представление снизу. Срамная мохнатка, густо русой курчавостью заросшая, так раздвинута донельзя и вперед выпячена, что аж бледно-розовый бабий охальник из заточения чуток на свет божий вылез погреться. Нижей и по бокам всяка така мякоть складочная, а под ней глубиной темнеет самая дырка позорная, не сомкнувшаяся еще, опосля как пальцы Федора Демьяновича ее разворотили. Да и далее видна задняя морщинистость, сквозь которую эта самая Зинуля испражняться ходит. Однако ж