Повесть о настоящем архичеловеке - Марк Десадов

Посмаковал т. Красной дело рук своих, ногтем чуток бабий охальник ковырнул, а опосля достает с сапога толстенную кривую сапожную иглу, вкруг которой дратва завертана, варом просмоленная. И притом т. Малышеву поясняет громко, чтоб буржуй тоже переплет осознал, что, мол, булавки отстегнуть пара пустяков, а вот ежели их к ляжкам принайтовить намертво, вовсе иной коленкор. К тому же уколоть булавки могут кого из пролетариата, если невзначай возьмут, да и расстегнутся при оприходывании Зинули. А оприходывание это всенепременнейше произойти должно, но чуток опосля. С теми самыми словами Федор Демьянович дратву распутывает и к швейной работе приступает: протыкает, слюнит кончик, в иголку вставляет, подтягивает, потом опять. Мамзеля еще пуще верещит, особливо как т. Красной ей ляжку прокалывает, буржуй со своего стула спрыгнуть норовит, а т. Малышев ему вдумчиво поясняет который уж раз, что как на духу надо каяться, где еще добро запрятано. Однако ж не кается контрреволюционная гнида, а токмо вопит с выпученными глазами, чтоб измываться прекратили. Но Федор Демьянович на такие слова ноль внимания, фунт презрения, и свое ремесло как начал, так и продолжает спокойно. Поначалу одну срамную губу ей еще подале растянул, чуть не на пятерню, да к ляжке парусными стежками с перенахлестом подшил, опосля дратву затянул на морской восьмерочный узел, перекусил, и ко второй губе приступил. Сам же буржуйку утешает притом, что, мол, еще чуток потерпи, Зинуля, да ее же сиреневыми панталонами сочащуюся юшку подтирает, чтоб самому видно было, где новый стежок делать.

Четверть часа не прошло, как закончил работу. Тогда в сторонку на пару шагов отодвинулся, чтоб вражина собственными зенками убедился, каково на допросе трудовому народу перечить и облыжно утверждать, что ничего такого, окромя банки вышеназванной, у него не заховано. Отодвинулся, а сам т. Малышеву докладает, что самое время пришло употребить барыню по женской части, потому как такого распахнутого бабьего естества тут на Воскресенском еще не водилось. Т. Малышев тогда из своего начальственного стола вышел, дабы воочию в качестве работы удостовериться, и так ему это мастерство по нраву пришлось, что решил почать пробу подшитого естества наперед того, как подчиненный революционный состав в лице т. Красного или иных чекистских служивых за дело примется. Галифе т. Малышев расхристал и за конкретную работу по увещеванию буржуазии взялся. Путем наглядного пояснения мамзеле, откель в народе согласно марксистско-плехановского учения дети происходят.

Федор Демьянович при том вблиз ейной башки пристроился, одной рукой ей сосок выкручивает, а другой шейку поджимает, поясняя, чтоб не лежала студнем бесчувственным, а подмахивала т. Малышеву со всем таким бабьим усердием. И что это ей не с миленком каким шуры-муры крутить, а что нынче она архиважнейший долг выполняет, поясняя на примере буржуйскому выродку, что с самого спервоначала надо было никаким реквизициям не противиться, а токмо с радостью превеликой способствовать. Однако ж Зинка так контрреволюционным духом пропиталась, что не слушает его вовсе, лишь пищит от каждого тычка, что больно ей, мол. Да и буржуй ейный заместо помощи какой наскрозь лживое возмущение выказывает, что сказал про все, что имел, при том еще смелится обзывать чекистов ворами и развратниками. На то т. Красной Зинуле до хрипа горло сдавил и цыкнул, чтоб не ерепенился.

Токмо успел т. Малышев с победным урчанием в Зинулю отстреляться, да портки застегнуть, как порученцы возвернулись. С добычей – банку ту самую привезли. Т. Малышев ее на руке взвешивает и упрекает буржуйскую мразь, что такой малостью никакие такие планы по реквизициям выполнить никак невозможно. Потому выбор у него: или с Зинулей вдвоем к Духонину отправиться, или все ж таки выполнить свой долг перед революцией и способствовать экспроприации материальных ценностей в пользу трудового народа и рабочего крестьянства. А пока, мол, размышлять будешь, пущай порученцы об твою жинку погреются, потому как не они должны были за твоими червонцами ездить и силы тратить, а ты сам обязан был все награбленное имущество в ЧК представить, причем еще добровольно и до того, как тебя взяли. Порученцы ж тем временем токмо на Зинулю и пялятся, потому как еще не приходилось лицезреть такого разнайтованного по ляжкам бабьего срама. Но поелику разрешение получено, то пристраиваются к ней по очереди. Притом надо сказать, что оные порученцы токмо давеча оказались прикомандированы с Красной Армии к ЧК, с того по бабьему мясу вусмерть оголодались. Это т. Малышев с чувством, с толком, с расстановкой Зинулей занимался, а от красноармейцев такая долбежка пошла, что хоть всех святых выноси. Мамзель-то визжит привычно, а вот ейный супруг аж затих, пораженный напором рабоче-солдатским. Что же до Федора Демьяновича, то хоть и ранее, как с Зинулей вожжался, шевеление в портках чуял, однако как порученцы ей занялись, то уж никакого такого терпежу терпеть сил не осталось. От публики отвернулся, чтоб его писюн-недомерок никому заметен не был, и в рот его буржуйке тычет. Той же не до того, чтоб размеры оценивать. Потому как т. Красной ей нос зажал, а другой рукой к шее пристроился, рот открыла безо всякого прекословия. Однако боле никаких действий. С того Федор Демьянович ей тихонечко: мол, это петушок сахарный на палочке, оттого соси его, токмо без зубов без никаких. Да сам уж к тому времени так распалился, что лишь внутри язык почуял, то без всяких яких молофьей ее напоил, да так, что мамзеля заперхала истошно.

Но вот супруг буржуазный как и ранее рыбье молчание хранит насчет еще не указанных ценностей, вражеским путем им от народа утаенных. Потому т. Малышев рассудил справедливо, что не след на достигнутом успокаиваться, и т. Красному кивает, мол, если еще чего задумал, то самый момент в действие приводить. Федор же Демьянович в то время на мамзелю глядит задумчиво, и всякие такие мысли у него при том взгляде возникают, поелику всем скопом запоганили Зинулю изрядно. Да и под конец такой хлюп из утробы пошел, что хоть всех святых выноси, ибо при похабстве вышеописанном с добрый штоф густой рабоче-крестьянской молофьи туда влили. Вот эта густота и обратно вытекала, весь зад буржуйке запачкав, да и стол, на коем белая лужица образоваться сподобилась. Потому перевязал Федор Демьянович гада контрреволюционного, руки ему сзади взашей подтянув, со стула сдернул и тыкнул носом в непотребство супруги, приказав все это языком вычистить. Тот было упираться начал и морду вбок