Повесть о настоящем архичеловеке - Марк Десадов

А уж про всякие такие иголки под ногти, поджаривание пяток и тому прочее-десятое и говорить нечего. Настолько Харитина в добытии показаний успешной была, что у т. Малышева задача наипервейшая появилась по реквизициям т. Клементьеву перещеголять, поелику начальник ГубЧК т. Хохряков Павел Демидович ужо упрекать т. Малышева почал, что баба бабой, а работает на благо мировой революции куда лучше многих мужиков. С того и схватился так т. Малышев за бесценный опыт Федора Демьяновича, чтоб в грязь лицом не ударить.

Тем паче, подход т. Красного взаправду заметно сказался. Того же инженеришку-буржуя взять, жинке коего Федор Демьянович срамные губья к ляжкам подшил. В казарме, надо сказать, дратва напрочь ейные губья в клочья порвала, как без какого передыху с Зинулей десятками солдатский трудовой народ охальничал. Однако ж так на энто дело буржуй насмотрелся, что, как на второй день у т. Малышева очутился, то без всяких никаких напоминаний сразу показал, в каких таких местах у ихних богатых родичей всяки наворованные у трудового народа ценности захованы. Однако ж еще лучше т. Красной отработал, как вдругорядь на допрос нового буржуя забрали, с табачных фабрикантов, а в егонном доме мамзели подходящего возраста не нашлось. Потому красноармейцы, к ЧК прикомандированные, вовсе соплюшку притащили. Ранее по такой диспозиции соплюшку бы энту взад домой спровадили, а самого буржуйского выродка – к т. Клементьевой. Тут же Федор Демьянович предложил своих гнид на Харитину не переводить, а у себя табачного папаню на дочурке к революционному ногтю прижать. Как т. Красной детишку ощупал ознакомительно, то спереди токмо чуть вспухшие бугорки найти смог, а боле ничо у ней вырасти не успело. Может, кто еще и мог с того растеряться, но никоей статью не Федор Демьянович. Как буржуя привязали, т. Красной девчушку себе на колено посадил, по головке погладил и ласково-ласково начал:

– Как тя зовут-то? – та на отца глазенками стрельнула, однако ж тот кивнул успокоительно, чтоб меньше страха показывала и отвечала смелей. – Глаша.

– Умничка, – опять по головке гладит. – А в боженьку веришь-то? Молишься? – Молюсь.

– Хорошо молишься? – она опять на отца, тот уж давно головой мотает, чтоб не гуторила про "молюсь", а соплюшка по-своему не поняла.

– Нет, мало. Тятенька потому корит.

– Однако зря корит, Глашенька. Революция трудового народа боженьку твоего отменила напрочь, нету его ноне.

– То есть как нету? – соплюха аж зенки растопырила.

С того вопроса не токмо т. Красной, но и т. Малышев брови наморщил. Мол, каков же контрреволюционный дух ейный гнида-папаня напускает, что детишка такой архипростейшей вещи не ведает?

– Вот так и нету. Был, да весь сплыл.

– Потому как боженька твой как есть архипервейший опиум для народа, – это уже т. Малышев добавил.

– Хочешь, Глашенька, глянуть, что у нас тут в красном угле? – Федор Демьянович буржуйской детишке занавеску кажет, которая с осьмушку кабинета застила. – Иконы? – эта соплюха так-таки не поняла ничего и с надежой интересуется оттого. – Навродь того, – ей т. Красной ответствует и медленно эдак занавесь вбок ведет. А сам притом не стока на Глашку зырит, как на папаню ейного. Потому как уж кто-кто, как ни он, знает архипрекрасно, что в красном угле хоронится. А хоронится там заместо икон никаких вроде как Зинуля новая, о коей токмо что рассказывалось. То бишь тож срамные губья к ляжкам подшиты, да руки с ногами взашей подвязаны. Токмо разница вся, что Зинуля тут в таком виде непотребном хоть-таки на столе лежала, а нынчая мамзель на лампадном крюке висит. Да не за шею висит, ибо еще пора упокоиться революционным правосудием ей не настала, а за вервие, титьки обкручивающее. Да еще две разницы: что кляп у ей, и что под дратвой по срамному месту шнурок пропущен и к тому вервию принайтован, дабы под нужным углом прицела мамзеля висела – растопыренными бабскими прелестями не вниз сверкала, а в самую такую середку кабинета т. Малышева.

Висела она еще недолго – часиков пять токмо, однако титьки черно-фиолетовыми стали, да и выть она уж перестала, да и зенки вовсе закатились. Хоть почти и не было чего, чтоб было. Всего как ейный супруг, коего с утречка допрашивали, не токмо злодейски насчет золотишка молчал, но и такими дурными словесами рабоче-солдатскую революцию стал обзывать, еще когда его жинку токмо подшивать почили, что т. Малышев не сдержался и из собственноручного наградного нагана прямо в кабинете его в штаб Духонина отправил. Мамзеля с того в обморок выпала, да так глубоко, что обратно не впадала, пока четвертый по счету красноармеец с ней не потешился по-молодецки. Опосля ж ни на какие такие культурные вопросы не отвечала наотрез, токмо послед супруга так революционных чекистов поносила, что редкий ломовой извозчик таким макаром фигуристо выразиться сумеет. С того ей кляп и затыкнули.

Как т. Красной занавесь энту откупорил, а фабрикант туда вперворядь зыркнул, так у него не токмо зенки расширились, но и так челюсть отменно задрожала, что аж зубья застукали. И взгляда отвести не могет, уж на свойную соплюшку ноль внимания, фунт презрения, лишь на черные налитые титьки, да в разверстую бабью дырку зырит, как у ней там все нутро розовеет.

Федор же Демьянович тем временем маслица в огонь подливает: – Хошь, твою дочурку рядком подвесим? В таком же видочке. Подшитой. Чтоб за компашку была, все ж веселей.

Соплюха, похоже, толком не поняла, что такое там висит, но страшно однако стало. Вот и заголосила на всю ивановскую, что не надо, и что пущай, мол, папенька ее защитит. А как тот защитить-то могет, ежели сам к стулу принайтован, да и ни словеса единого от такого зрелища вымолвить не в силах?

Тады т. Красной, дабы вовсе папаню с панталыку сбить, раздягаться Глаше энтой велит. А та так ревет ревмя, что и не слышит никак и ничего. Пришлось Федору Демьяновичу к оному делу самолично приступить. Однако ж, как платьишко с соплюхи содрал, да спереди в панталончики ладонь запустил и шебуршить там стал, пацанка вдруг в сторону отпрыгивает и криком так:

– Я сама! Сама! Только не трогайте, дяденька! Сама! – Ну, сама, так сама, – т. Красной лыбится, поелику как сама, то оно еще архилучшей и интересней, да и контрреволюционного папаню-фабриканта наверняка крепче за печенки зацепит.

Девка со спервоначалу