Повесть о настоящем архичеловеке - Марк Десадов

ноне, а Полинка получилась. И фамилие другое, – ему нашептывает. – Тока днесь свадьбу с Лешкой Поляченко сыграли. – С Лешкой? – Федора Демьяновича в седле аж подбросило, как имя своего давнего недруга услыхал. Опосля, как чуток подостыл, спрашивает: – Фамилие понятно, а с чего такого имя другое?

Баба Аня ему тогда и поясняет, что батюшка на венчанье свойной дочери так кровью Христовой причастился, что руки-ноги заплетаться стали, а голова вконец отказала. А уж ночь наступила, а ночи, мол, сам знаешь, какие у нас – вечные! С того, как в церковну метрику записывать стал, то что-то ему ангельское померещилось. И заместо Татьяны Полиной ее записал. А как уж протрезвел, не исправлять же. С того дела и получилось, что Танька в Польку перекрестилась.

– А тебя, Федя, – баба Аня добавляет, – мы все ждали. Что ослобонишь нас от оброка нонешнего. И Полина особь ждала. Вот написала сама, – рукой на собор машет. – Она у нас писательница ноне. Потому не серчай нас строго. Тока тогда т. Красной глаз на церковь перевел. И вправду, спервой не заметил – сбоку там простыня висит, на ней буквы красные

корявые:

 

а

ниже:

– Баба Аня, – он ей, – ты б не совалась, куда не просят, – и отцу Виктору гаркает: – Подай сюда Таньку с Лешкой!

Отец Виктор что-то служке шепнул, Авдотье. Та враз побегла в дальний Зеленецкий выползень вдоль Пелыма. А тем временем т. Красной по отряду распорядился – на группы по 2-3 бойца разбил и по дворам отправил телеги реквизировать, да амбары опустошать. С полчаса прошло, не боле, как молодожены явились. Видать, нашептали им что-то, потому как вид у них был дворняг побитых. Да и то, уж по селу плач со стоном пошел от несознательной мелкой буржуазии. К Федору Демьяновичу подходят, еще издали кланяются в пояс. Потому как наслышаны были уже эти твари навозные, как в других местах чоновцы твердой рукой выполняют декреты Ленина-Троцкого. Да видно, Авдотья еще им по дороге все нынешнее местоположение втолковала. – С вами обеими отдельный революционный разговор надо вести, – им т. Красной говорит и в попову избу тычком ведет.

Оттель всех изгоняет, окромя двух караульных, чтоб в случае чего поспешествовали – Ласло и Ружена, с коими боле всего сдружился в героическом походе с Буржска до Ошмальи. В горнице присаживается, молодоженов супротив себя ставит, конвой с винтовками у дверей. Таньку к себе пальцем манит, а как подходит, подол задирает, дабы наметанным чекистским взглядом заценить, что там у ей. А как под юбкой рубаха обнаружилась, то и ее вверх. Ничего контрреволюционного не обнаружил, ежели, конечно, панталоны с шелковыми лентами и буржуйскими оборочками не считать, в штанины коих фильдекосовые чулки вправлены. Танюха в краску, но не посмела ни перечить, ни в сторонку отпрыгивать. Тем паче, что как т. Красной ее отпустил, то Лешка за руку дернул, и парочка тотчас на колени бухнулась и в один голос заголосила, чтоб простил их архинаиненагляднейший Федор Демианович за грехи давние, поелику они токмо от несознательного малолетства были. И от непонимания сущего нонешнего революционного момента. На это т. Красной ему ответствует: – Ты, Лешка, мне зубья-то не заговаривай. Покажь, како тако сокровище прихватил! – Како сокровище? – ответствует тот в полной непонятке. – А вот тако, – Федор Демьянович протянул руку к Танькиному горлу, но удержал себя и токмо верхнюю пуговку на кофте расстегнул. – Сам дале кажь. – Все сделаем, тока не прикажи казнить, прикажи миловать, – за руки его схватили, Лешка за правую, Танька за левую и расцеловывать начали. – Брысь, мразь буржуйская! – Федор Демьянович руки вырвал, да еще кулаком Лешку в нос звезданул. – Делай, что приказано!

– Таню… Полинка, вставай, – это муж свежеиспеченный ей, и сам с колен подымается, дале негнущимися граблями ей пуговки расстегает. Под кофтой у ей белая полотняная рубаха обнаружилась – ее уж т. Красной снизу видал, но не опознал, что не какая обыденная домотканая каждодневка, а с приданого, кажись. Узорами обшитая, да с лифом. Хоть титьки и небольшие, под стать ейной худобе, но лиф так их стискивал и поднимал, что Федор Демьянович аж причмокнул, хоть уж кто-кто, а он в ЧК на заголенное бабье вусмерть насмотрелся. К тому ж рубаха-то у ей с вырезом глубоким, с того в вырезе этом поднятые титьки изгибами соприкасались почти. Хоть считай, буржуйское зрелище, однако ж, как т. Троцкий учил, победивший класс должен вникнуть во все лучшее, что в загнившем строе имелось. А полотно рубахи еще тонкое, сквозь него темные пятна светились, а осеред пятен сосцы торчали. Полинка свежепоименованная тут взгляд т. Красного поймала, на темные пятна устремленный. Вспыхнула тотчас и руками рубашку загородила. А Лешка и не заметил ничего, он уже согнутый был, поелику, стащив юбку, под рубаху снизу забрался и со своей крали чулки скатывал. Опосля панталоны к низу с-под рубахи потянул, а как Танюха через них переступила, разогнулся, и за подол рубахи было взялся, чтоб ее стянуть. Но женушка внезапно застыдилась мелкобуржуазно, судорожно в рубаху вцепилась и поднять ее никоим образом не дает. Из глаз ручьем льет, а сама Федора Демьяновича умоляюще просит скрозь всхлипы, чтоб вовсе ее не позорил, поскольку тут, окромя их, еще, мол, красноармейцы у дверей стоят и на нее зырят, как здоровым пролетариатным мужикам и положено.

– Разговорчики в строю! – ей т. Красной ответствует, а потом проясняет, что без конвою при таком деле никак революционно-пролетарская диспозиция не позволяет. И добавляет – дуру-то надо в понятие ввести, – чтоб сама рубаху к пупу задрала и во все стороны покрутилась. Дабы не токмо они с Лешкой, но и солдаты революции могли заценить ейный зад и перед со всех таких сторон. А та, как в рубаху вцепилась, так и не соображает ничего вовсе, токмо ревмя ревет и с носа сопли распускает. – Нагни ко мне ейную харю, – это Федор Демьянович к Лешке. А как тот так и сделал, то с размаху ей таку пощечину засадил, что аж отпечатка пальцев на щеке забелела. Танюха с того рев свой белужий сократила и обеими руками за пострадавшую щеку вцепилась. – Это тебе наука, чтоб не прекословила старшим, – ей Федор Демьянович поясняет, а опослед Лешке говорит, что раз баба у того совсем дура, то чтоб он ей подол к ушам задрал и покрутил