Повесть о настоящем архичеловеке - Марк Десадов

тотчас батяня в глаз белую струю залепил, послед затем новую, и еще. Та елдак уж с испуга отпустила, вытирается, а ей Федор Демьянович назидательно поясняет, что с тех самых соплей дети и вылупливаются, мол, ты сейчас со свойного носа их цельные мильёны стерла. И опослед добавляет:

– Коль твой батяня оскоромился, тебе тож след. Чтоб самой прочувствовать, каково это – детишек стругать. Токмо мы для порядка какого сначала батяню твоего спросим – как он, приветствует оное дело, или наоборот, супротив.

И к контрреволюционной гниде обращается: мол, как он думает, что лучшей – из пацанки бабу натуральную распечатать, али срамные губья ей к ляжкам подшить. Мол, шорняжному мастерству научены, сам видишь. Тот со спущенными портками стоит и молчит как рыба, только отдыхивается, как дочку молофьей обстрелял. – Ответа не слышу, – т. Красной ему и с-под голенища дратву с иголкой кажет. Тот губу закусывает и токмо шепчет:

– Бабу.

– Нет уж, ты поподробней и попонятней скажи, коль хотишь, чтоб мы твойную девку бабьим премудростям обучили, – и еще Федор Демьянович добавляет, – коль сам такой бестолковый и не смог.

А тому деваться некуда, раз народно-революционным правосудием к стенке приперт. С того из себя выдавливает, что мол, лучше снасильничайте, нежели ребенка уродовать. – Слышала? – это Федор Демьянович, на стул садясь, к Глаше повертывается и на свою мотню кивает. – Коль опыта с папаней набралась, давай расстегивай, да обсасывай. Той уж деваться некуда, да и впрямь, не впервой. Таким вот макаром меж его колен примостилась, да к трудовому процессу приступила. Только лишь т. Красной, конечно, так устроился, чтоб никто кроме соплюхи его размеров крохотных лицезреть не смог. Но видать, на папане худо обучилась, потому как Федор Демьянович токмо морщился недовольно и никакого такого революционного подъема не испытывал. Морщился-морщился, а послед ее отстраняет, застегивается и на стол ей залезать велит: – Довольно. Теперь свои недозрелые бабьи унутренности покажь трудовому народу – как там, стала дырка буржуйской, аль еще не вполне? Коль не вполне, то по-пролетарски перевоспитывать ее будем.

Короче, распялили соплюшку на столе, ноги ей в стороны развели. Папаню рядком выставили, чтоб лицезрейно наблюдение имел, каким таким макаром трудовой народ из пацанки бабу делает, и прошлись по ней все. Начиная с т. Малышева и кончая прикомандированными красноармейцами. А уж как она впервой в отключку вывалилась, а ей пощечины отвешивать стали, то буржуй недорезанный сам по себе, без понуканий каких нужные показания давать стал насчет скраденных у народа ценностей. Но хоть т. Малышев все слова записал аккуратно, процесс до самого завершения довели, пока все революционные собравшиеся в Глашину утробу не выплеснулись…

 

3. Ошмалья

Однако ж долго-коротко, но в самом Буржске главная часть супостатов выловлена была. И по большей части в расход пущена, дабы трудовому народу коммунистическое счастье наступило. Но тут новая напасть появилась: мелкобуржуйский деревенский элемент ни в какую не хотел зерно по продразверстке отдавать, а желание имел тайком им приторговывать. Голодно в городе стало, а отсталое народонаселение никак вразуметь не могло, что власть ради них старается, и что виноваты в том происки мировой буржуазии во главе с белочехами и Колчаком. Агитаторы агитировали, но плохо помогало, всякие контрреволюционные шепоты по Буржску поползли. С того ЧК начало летучие отряды ЧОН сформировывать и в разные концы губернии отсылать их, указав, чтоб без зерна не возвращаться.

А потому как Федор Демьянович архипламенным революционером себя показал, то один такой отряд чоновцев как раз под его начало отдан был. И сложилось так, что самым наипервейшим местом, куда отряд этот подался, было как раз родное село т. Красного – Ошмалья. Конечно, не само по себе так получилось, а вызвал Федора Демьяновича к себе начальник ГубЧК т. Хохряков Павел Демидович и указал ему, что коммунисты свои обещания исполняют. И коль было т. Красному обещано, что родину навестит, то так тому и быть, и, мол, собирайся в путь-дорогу. Тем паче и людишек там знаешь хорошо, и что где у кого заныкано быть может. Конечно, не одну Ошмалью т. Хохряков на Федора Демьяновича возложил, а весь Гаринский уезд, но любому слепому понятно, с какого такого места он свою работу почнет. Ну, да и сам т. Красной давненько об том мечтал, чтоб перед односельчанами не задрипанным парнишкой предстать, над которым все девки измывались, а самым главным начальником, который должен нести в старорежимные народные массы зажигательные слова товарища Троцкого. А т. Хохряков еше шуткнул т. Красному:

– Слышал, небось: "На Урале три дыры – Гари, Шаля, Таборы". Так на тебе самая наипервейшая из них. Можешь там новые дыры во лбах мелкой буржуазии сверлить. А как в бабьем роду-племени все дыры от природы просверлены, так не тока сам, но и чоновцам дай попастись…

Хоть красноармейцы на конях лихих скакали, а слухи все одно оперед их бежали, еще с Кошая, а про Гари уж и гуторить неча. Едва запылил копытами на ошмальской околице славный революционный отряд, так осередь села ужо ждали их хлебом-солью. Хлебом-солью, а не вилами – известно откуда-то стало, что самый главный там не какой казачок засланный, коих в другие места губернии отрядили, а самый что ни на есть свойный Федька, его же все село знало, окромя разве что младенцев свеженародившихся. Ну, уж не Федька, ясно дело, а Федор Демьянович. А встречал т. Красного у церкви на самом косогоре над Пелымом хлебом-солью самолично батюшка Виктор, коий Федю двадцать семь годков назад и крестил. Тут надо сказать, что дочка отца Виктора – чернявая Танька, вовсе маленькая еще, чуть не первая над Федей зубоскальством занялась, как от пацанов узнала, что у него заместо мужского охальника токмо обрубок какой еле виден. Да с подружками дразнилки всякие на него выкрикивала. Потому т. Красной еще с самого спервоначала хотел над бессовестной Танькой революционное правосудие учинить. Тем паче прикинул, она как раз ноне в возраст должна бы войти. Огляделся окрест Федор Демьянович, а девки-то не приметил. Потому хлеб-соль не принял, понеже с коня не слез, а сразу к отцу Виктору обращается, да по-мирски, чтоб тот диспозицию нонешнюю уяснил:

– Гражданин Ташков, ты меня поповским мракобесием не агитируй, я сам кого хошь сагитирую. Лучше ответствуй, где Танька-то твоя? С чего не видать? Батюшка куда-то по-берег рукой махает, а тут главная сплетница баба Аня к т. Красному подбирается:

– Не Танька она вовсе