Повесть о настоящем архичеловеке - Марк Десадов

По команде на кровать Лешка ее спиной ложит, а она тут, видно, очухалась немного – по сторонам глянула, да не считая Лешки, троих мужиков узрела. Потом по себе рукой провела, что голье гольем валяется, покраснела, губу закусила и сдуру застеснялась враз, одной рукой титьки прикрыла, а другой – свою волосню, будто оперед тем бесстыдно не охальничала оперед всеми. А Лешка-то сдуру решил, что ему позволено будет вдругорядь со своей женушкой валандаться, поелику перед самым концом его с нее сдернули, потому решил на нее забраться. Тут она было сама ноги раздвинула, чтоб кралю удобней, однако архисправедливейшее революционное правосудие в лице Федора Демьяновича повелело ему у кровати в головах встать, за Танькины ноги схватиться, и их в стороны и кверху закорячить, чтоб дале никаких помех трудовому народу в этом деле не создавать. Как перед всеми мокрое Танькино междуножье открылось, та сызнова ладонями загородилась и от стыдобищи замычала, хоть в корову уж с полчаса перестала играть, а Лешка, хоть ноги и не посмел отпустить, но Христом-богом взмолился, чтоб не позорили их. Однако революционное правосудие назад не отступает. Потому Ласло рассупонился и на девку забрался, но не попал сразу – Лешка так высоко свойной женушке ноги задрал, что снизу решительное несоответствие получилось. Солдатик было вниз руку протиснул, чтоб подправить положение, однако т. Красной распорядился, чтоб Лешка ноги отпустил, собственноручно за чоновский елдак взялся и в бабье место его направил. Тот то сбоку руку запихивает, то с заду заходит, а никак не разберет, где у нее дырка нужная. Получилось, только когда двумя руками стал – одной Танькино охальство нащупывает, а другой революционный елдак в него втыкивает. А у самого естество в потолок смотрит, потому такая спектакля, что Федор Демьянович с Руженом угорают вусмерть. Как Ласло Таньку качать стал, Лешка отвернулся было, но т. Красной велел ему во все зыркала наблюдать, какое такое наказание бывает за то, что революционера в детстве обижают, понежь еще несознательные. А сам к Таньке подошел еще, за сосок дергает и приговаривает, что знай, мол, народное правосудие. К тому ж вторую титьку велел Лешке мацать, чтоб уж точно никуда не делся и воочию видал, какова его женушка, поколь трясется под другими мужиками.

Ласло отстрелялся с рыком, его Ружен сменил на боевом посту, а Федор Демьянович совместно с назидательными речами тогда Таньку еще придушивать помаленьку стал. А с хрипов ейных в нем опять революционное желание взыгрывать стало. Потому, как и Ружен с нее слез, то прям на кровати на четыре точки ее выставил. Чоновцы-то уже галифе натянули, да ремни с пуговицами застегнули, потому помогли с удовольствием. Похлопывают девку то по титькам, то по заду, то по пузу, что, мол, достойно революции послужила. Однако ж, как т. Красной установил ее в нужное положение, да глянул на то место, которое пользовать порешил, то уж на что ко всему привычен, но брезгливость сыграла. Вся утроба раскрыта, но не розовая, как спервоначала имелось, а багровая, да набухшая. Волосня уж не курчавится вольно, а слиплась, с нее на ляжки мутные белые подтеки сползают, как сопли какие. Ну, а дух бабий уж вообще на всю горницу в нос шибает. Глянул на такое Федор Демьянович и к Лешке обращается: – Видал, как кобели сучек нализывают? – тот что к чему не разумеет, но кивает согласительно. – Вот и приведи свою Польку в вид божеский, чтоб революционное воспитание продолжить, – и в самую распахнутую середку срамного места пальцем тычет. Лешка давно уж уразумел, что прекословить нельзя ни при каком таком случае, да и Авдотья, видать, еще по дороге нашептала ему, что нужно. Потому без всякого буржуазного сопротивления промеж Полькиных ног присел и языком по ейным организмам шерудить почал. Только отдыхивается шумно, как, чтоб вылизать получше, самым носом вглубь забирается, где дышать нечем. Как все как есть облизал, да оторвался, т. Красной ему же назидательно указал, что с самого бабьего распахнутого нутра капля молофьи выглядывает. И что коли не достаешь, то высоси, мол.

Ну, а как вся Танькина утроба дочиста заблестела, то уж Федор Демьянович Лешку с кровати согнал, и сам к ней пристроился, дабы затушить свой революционный голод и чекистское правосознание. Причем, хоть и орган не особо большой, только на капельку внутрь пролазил, но по проторенной дорожке туда-сюда хорошо пошло. Тем паче девку выгнул и за шею схватил. А как та вовсе хрипеть стала, то и успешной артподготовкой ее наградить сподобился.

Однако что примечательно, Лешка будто пламенных речей т.т. Троцкого и Радека наслушался вдосталь – даже своим мелкобуржуазным нутром чуял, что народно-пролетарское наказание потому правильно, что оно верно! Потому как от нализывания, да спектаклей, что его Польку трое мужиков приходовали, нисколько у него елдак не просел. С того, как т. Красной отдышался чуток, самолично Таньку на пол спихнул, да приказал, чтоб опять на корточках мукала, а чтоб Лешка сзади покрывал ее. Сам же распоясался и ремнем их охаживать – то Польку снизу по титькам, то Лешку по заду и спине. Но гонит их не по горнице кругами, как ранее, а через крыльцо и двор на самый такой заглавный косогор над Пелымом, чтоб вся сельская общественность воочию узрела, каким позорным столбом мировой истории народная власть ослушников наказывает. Так и потянулись – спервоначально на карачках гольная Танька с титьками болтающимися, да мумукающая от каждого совокупительного толчка Лешки, который за ней на коленках ползет, но умудряется не отрываться никак. По бокам Ласло с Руженом, а позади Федор Демьянович, стегающий ремнем бесстыдную парочку, да детские дразнилки напоминающий: «Это тебе за Красныша», «Это за проходимца», «А это за крокодила».

Хоть народ чуток по подворьям разошелся, но еще много имеется, и во все глаза на эту спектаклю уставились. Тут еще т. Красной плакат на церкви увидел, опередь парочки подошел, Танькину голову за волосья приподнял и ей в лицо: – Мож с такой науки еще чего такого передового напишешь, чтоб несознательное крестьянство дружно левой-правой маршировало на сторону пролетариата и мировой революции во всем мире.

Федора Демьяновича чоновцы окружили, докладывают, что лишь шесть-семь мешков зерна набрали, и то неполных, все по схронам заховано. С того рассерчал т. Красной и приказывает всему селу тут на косогоре собраться, а ему стол из поповского дома вынести. На него забирается и громко во все горло пламенную речь произносит о