Я попала в злую свекровь - Екатерина Вострова

дверь, и я оставила служанок снаружи, вся моя внезапная княжеская твёрдость куда-то делась. Я медленно опустилась на край кровати, потом и вовсе легла поверх покрывала, уставившись в уже знакомый полог. Красная ткань с золотой нитью, резной столбик, лампада в углу, запах воска, дерева и сушёных трав: всё это никуда не исчезло, не растаяло, не оказалось дурным сном.

Я прикрыла глаза и выдохнула.

Нет. Нет-нет-нет! Так не бывает!

Люди не засыпают у себя дома после тарелки вчерашнего супа и не просыпаются княгинями в избе размером с хороший коттедж. Люди не попадают в сказки. И уж тем более не попадают в сказки в роли той самой свекрови, которую ещё вчера называли дурой и мечтали скормить волкам.

Я сжала пальцами виски. Может, я в коме? После аварии? После инсульта? После чего вообще человек начинает видеть настолько подробный бред?

Я ущипнула себя за запястье. Больно было по-настоящему.

— Прекрасно, — сообщила я потолку. — Просто прекрасно. Кто-то, значит, в принцесс попадает, а я — в злую свекровь. В ту самую, которую никто не любил и за глаза называл старухой.

И тут в углу, между сундуком и узким окном с мутной вставкой, я заметила небольшое зеркало. Я поднялась не сразу, несколько секунд просто смотрела на него, как на врага, но потом всё-таки подошла.

Зеркало было старое, в тяжёлой резной раме, потемневшее по краям, так что отражение в нём казалось чуть затуманенным. Но разглядеть себя можно было без труда. Из зеркала на меня смотрела не старуха.

Я моргнула и невольно подалась ближе. Лицо было моё и не моё одновременно. Те же черты, тот же овал, но кожа казалась свежее, ровнее, без сероватой усталости, к которой я привыкла в своём настоящем отражении.

Под глазами не было привычных теней, щёки чуть полнее, губы ярче, шея гладкая. И волосы! Господи, сколько же у этой женщины было волос. Тяжёлая тёмная коса лежала через плечо так, что ей можно было в случае опасности отбиваться.

Я осторожно коснулась пальцами щеки. Даже странно, я столько лет смотрела на себя и видела усталость: больницы, анализы, тревога, недосып, попытки держаться бодро, когда внутри уже всё гудит от бессилия.

А эта Ярослава, при всех её чудовищных замашках, жила, похоже, совсем иначе. Ела нормальную еду, дышала свежим воздухом, спала по ночам, не сидела за ноутбуком до двух часов ночи, не пила кофе вместо обеда, не заедала тревогу чем попало.

Я провела ладонью по виску и вдруг тихо хмыкнула. А ведь в сказке её называли старухой. Старуха, как же!

Три сына. Ну и что? В такие времена, если подумать, замуж наверняка выдавали рано. Родила первого лет в восемнадцать, самое позднее в девятнадцать. Павлу на вид сколько? Тоже лет восемнадцать. Значит… Местной Ярославе скорее всего, как и мне: тридцать шесть лет, ну максимум тридцать семь.

Я даже от зеркала отступила, будто меня ведром по голове огрели. То есть местная «ужасная старая свекровь», которой в финале полагалось эффектно сгинуть в лесу и быть сожранной волками, была моей ровесницей.

Я выпрямилась, убрала косу за плечо и усмехнулась:

— Ну что ж, до старухи мне далеко. А значит, посмотрим, чья возьмёт.

Глава 4

Я ещё немного постояла перед зеркалом, потом отвернулась и впервые оглядела комнату как свою. Хотя какая она мне своя? Все тут было чужое: сундук у стены, меховая накидка на лавке, шкатулки, гребни, украшения у зеркала, лампада.

Я медленно прошлась, глядя на вещи с опаской. Было странное чувство, будто в каждом сундуке, в каждой шкатулке прячутся не тряпки и побрякушки, а куски чужой жизни, в которую мне теперь предстояло влезать без спроса.

Когда я проходила мимо двери, снаружи донеслись приглушенные голоса:

— Ох, Маруся, — испуганно шепнул один голос, — больно мягко княгиня с Марфой обошлась. Как бы не задумала чего худого.

— Дура ты, Дуняша, — уверенно ответил второй голос. — Много ли понимаешь! Кровь не водица. Вон старшая невестка, Авдотья, сколько времени в доме, а всё понести не может. Авось и вовсе пустая окажется. А средняя нынче с ребёнком. Естественно, к ней теперь и счёт другой. Первенца из княжьих внуков, чай, носит.

Мне стало жаль эту Авдотью, которой я ещё даже в глаза не видела. Я очень ясно представила, каково здесь живётся старшей невестке.

Даже в моём времени, где уже никто не должен мерить женщину одной только способностью родить, на меня всё равно не раз смотрели с жалостью, как на сломанную.

А здесь, похоже, и вовсе никому не приходит в голову, что детей не бывает не только «по вине бабы». Не родила, значит пустая. И никого не волнует, что для ребёнка нужны двое, и дело может быть вовсе не в ней.

За дверью тем временем снова зашептались.

— А всё ж чудно это, — не унималась та, которую назвали Дуняшей. — Чтобы княгиня сама Марфу в дом пустить велела, да ещё княжича при всех стыдила…

— Чудно, — согласилась вторая. — Только ты языком-то поменьше мели. Такие, как она, просто так мягче не делаются.

Я бесшумно отступила от двери.

Ну что ж. Теперь я хотя бы знала, что одну из них зовут Маруся, другую Дуняша. Правда, которая из них которая, понятнее не стало. Зато стало ясно другое: слуги уже заметили и мою внезапную «мягкость», и Марфину ценность.

Я ещё постояла немного, прислушиваясь, но за дверью быстро притихли. Видимо, решили, что сплетничать под самой княжьей дверью всё-таки вредно для здоровья. Я отошла к окну, продолжая все это обдумывать. Но через какое-то время снаружи раздались осторожные шаги, а потом кто-то едва слышно поскребся в косяк.

— Матушка-княгиня… — донёсся робкий голос. — Это я… с отваром.

Я прикрыла глаза, ну, конечно. Зря я надеялась, что хотя бы час меня не тронут.

— Входи, — сказала я.