Я попала в злую свекровь - Екатерина Вострова

В комнату юркнула младшая из служанок. В руках у неё была глиняная кружка, от которой так пахло, что я ещё до первого глотка поняла: ничего приятного меня в ней не ждёт. Девчонка поставила отвар на столик и тут же не отступила.

— Спасибо, — сказала я. — Иди.

Но девчонка не ушла, а стояла, вцепившись в передник, и смотрела себе под ноги.

— Что-то ещё?

— Матушка-княгиня, — выдохнула она почти шёпотом, — простите, но… там… это… по дому уж болтают.

— О чём именно?

— Про отраву, — выдохнула она и поспешно опустила глаза. — В людской слыхали, на кухне слыхали… А после того ключница Прасковья с главной кухаркой сцепились. Одна говорит, без вашего слова из кладовой ничего не даст, а другая кричит, что дом без обеда останется и больная Марфа тоже.

— И? — уточнила я, хотя уже поняла к чему она клонит.

— И князь-батюшка велел вас позвать, — выпалила служанка. — Сказал… — она запнулась, явно боясь передавать слова дословно, — сказал, домашние видеть должны, что вы в здравии. А не то к вечеру слух по всему двору пойдёт, будто вас и впрямь со света сжить хотели.

Я взяла кружку, понюхала и едва не поморщилась. Мне точно нужно это пить? Если вкус у него под стать запаху, то это не укрепляющее, а наказание.

— То есть, — уточнила я, — меня зовут не потому, что без меня дом развалится, а потому что всем срочно нужно полюбоваться, как я ещё не умерла?

— Я не то хотела сказать, матушка… — девушка стремительно побледнела.

Я между тем сделала большой глоток. Отвар оказался именно таким отвратительным, каким и выглядел. Горечь тут же расползлась по языку, прилипла к нёбу, и не сплюнула я только на одном упрямстве.

Я поставила кружку обратно на столик и мрачно посмотрела на тёмную жидкость.

— Потом допью, — сказала я скорее себе, чем служанке. — А может, и нет.

Та, разумеется, сделала вид, что ничего не услышала. Я выпрямилась и одёрнула рубаху, только сейчас по-настоящему вспомнив, в каком виде вообще стою, после утреннего хаоса и босых пробежек.

— Ладно, — сказала я уже твёрже. — Раз князь велел, значит, пойдём показывать дому, что я ещё не собираюсь помирать. — Я очень надеялась, что слова прозвучали уверенно и властно. — Помоги мне переодеться.

Девушка тут же вскинулась.

— Сейчас, матушка-княгиня! Маруся! — крикнула она уже к двери. — Иди скорее, помоги!

Ага. Значит, эту, что принесла отвар, зовут Дуняша. А вторая, это та, что говорила увереннее и умнее, ее зовут Маруся. Через миг в комнату вошла вторая служанка, что была старше. Я молча села на лавку, позволяя им хлопотать вокруг.

Хорошо все-таки, что тут существуют служанки, потому что сама я сейчас не то, что парадное платье найти не смогла, я даже не догадалась бы, где его искать и чем оно отличается от ночной рубахи.

Собирали меня добрых двадцать минут. В итоге на мне оказалось что-то тёмное, тёплое и, по словам Маруси, «как раз такое, чтобы в доме видели силу, а не слабость».

Дуняша тем временем воевала с моей косой, приглаживая выбившиеся пряди, и виновато вздыхая, если дёргала слишком резко. Когда с одеждой и волосами было покончено, Маруся отошла, посмотрела на меня прищурившись и решительно сказала:

— Румян надобно.

— Зачем? — не поняла я.

— Бледноваты вы, матушка-княгиня. Для виду бы…

Я не стала спорить. Если идти показывать всему дому, что я жива и в здравом уме, то выглядеть надо соответственно. Маруся нанесла румяна быстро и умело. Я покосилась в зеркало. Выглядела я после ее манипуляций действительно гораздо лучше.

— Вот теперь как надо, — одобрила служанка, довольная своей работой.

Я мысленно с ней согласилась и кивнула:

— Идём.

Обе служанки тут же подобрались. Маруся, как и прежде, пошла впереди, без лишних слов распахивая двери передо мной, Дуняша шла чуть сзади и сбоку.

Я же старалась делать самый невозмутимый вид, на какой была способна, хотя внутри меня всё было не так величаво. Во-первых, платье оказалось тяжёлым, во-вторых, голова после этого чудесного отвара яснее не стала, зато горечь держалась еще как. А в-третьих, я совершенно не понимала, куда именно меня сейчас ведут и что именно должна сказать, когда доберусь до этой сцепившейся кухонной братии.

Чем дальше мы шли, тем больше я понимала, что весь дом уже на ушах. Где-то хлопнула дверь, за стеной заплакал ребёнок. Навстречу попалась женщина с полотном в руках. Увидев меня, она отступила к стене и поклонилась так поспешно, словно я могла наказать её уже за то, что она дышит в мою сторону.

Чуть дальше двое парней с кадкой воды едва не врезались друг в друга, пока пытались согнуться при виде меня пополам.

Я ничего не говорила, просто шла дальше, но чувствовала, как на меня смотрят. Ну да. Всем же надо убедиться, что я ещё не сдохла.

Чем ближе мы подходили к кухонной половине, тем явственнее нарастал шум. Два голоса перебивали друг друга с таким азартом, что я невольно замедлила шаг.

— Это Прасковья? — уточнила я вполголоса у Маруси.

— Она самая, матушка-княгиня, — вздохнула та. — И кухарка с ней. С утра уже.

Я остановилась перед дверью, выдохнула, расправила плечи и вошла. Внутри оказалось жарко и душно. От печей тянуло теплом, паром и запахом мяса. Вдоль стен стояли столы, миски, горшки, корзины, связки трав, кадки с водой.

Впереди, с тяжёлой связкой ключей на поясе, стояла сухая прямая женщина лет под пятьдесят. Острый нос, сжатые губы, цепкий взгляд — это, должно быть, и была Прасковья, а напротив неё, раскрасневшись и уперев руки в бока, располагалась, по-видимому, главная кухарка: толстая и круглолицая.

Заметив меня, Прасковья дёрнулась первой и вдруг поспешно бухнулась на