Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 2 - Наталья Шевцова

— Что?! Правда?! — глаза у обоих стали круглыми, как блюдца.

Ивко даже подпрыгнул на месте, но тут же спохватился и замер, словно боялся, что если отомрет — то проснётся.

Уилл пребывал под ничуть не меньшим впечатлением — он замер с полуоткрытым ртом, по очереди переводя взгляд с Карающего клинка на Ивко и обратно, будто ожидая, что кто-нибудь из них сейчас скажет: «Шучу».

— Вы… вы это серьёзно?! — наконец выдавил он севшим от волнения голосом.

— Это… это же… — Ивко задохнулся, не в силах подобрать слов, и только отчаянно закивал, словно его шея разучилась делать что-либо другое.

— Не-ве-роят-но кру-ууууу-то! — закончил за него Уилл. — То есть… — окончательно смутившись, исправился он, — мы очень… признательны за оказанное доверие, Ваше Сиятельство.

— Очень! Очень! Очень признательны! — поддакнул Ивко. Голос его на «очень признательны» дал петуха, от чего его уши загорелись маковым цветом.

Глава 37

Солнце палило нещадно.

Оно обжигало шею и обнажённые руки. Под лёгкой льняной туникой скатывались на грудь капли пота. Я задыхалась. Горячий воздух, густой и тяжёлый, словно расплавленный свинец, забивал горло и лёгкие, и каждый вдох давался с таким трудом, будто я дышала через мокрую тряпку, пропитанную не водой, а жидким огнём.

Но я не могла остановиться. Не могла передохнуть. Не могла даже замедлить шаг.

Что-то тянуло меня вперёд. Что-то, у чего не было ни голоса, ни формы — лишь направление. Словно невидимая нить, привязанная к моей грудной клетке — к тому месту, где, тяжело, с перебоями, билось сердце. С каждым его отдающимся в висках ударом она натягивалась всё сильнее, увлекая меня…

Куда она меня тянула за собой — я не знала.

Знала лишь, что должна идти.

Под ногами хрустело. Земля здесь была мёртвой — чёрной, спёкшейся, покрытой застывшими волнами некогда раскалённой лавы. Кое-где из трещин поднимались мутные, дрожащие от жара струйки — то ли дым, то ли пар, то ли последние вздохи агонизирующей в предсмертных муках земли.

Ни травинки. Ни жучка. Ни даже мёртвого сухого стебля. Ничего. Выжженный, оплавленный, навеки умолкнувший мир.

Я не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, кто я. Не помнила ни своего имени, ни своего лица, ни откуда пришла и куда шла до того, как очнулась на этой раскалённой, мёртвой, бесконечной чёрной равнине.

Помнила лишь, что…

Открыла глаза — а надо мной белое, выцветшее, без единого облачка небо. Подо мной — горячий, как сковорода камень — из-за чего невыносимо пекло спину и, ещё более невыносимо, ноги. Подозреваю именно эта боль и привела меня в чувство.

Я встала. Точнее, попыталась встать…

Оперлась ладонями о камень — и тут же с коротким сдавленным воплем отдёрнула руки: раскалённая поверхность обожгла кожу так, словно я сунула ладони в костёр. Скрюченные от боли пальцы, сами собой прижались к груди.

Но лежать было хуже. Гораздо хуже. Жар буквально убивал меня — спина не просто горела, мне казалось, что она спеклась с камнем.

Боль отупила меня, поэтому тело приняло решение само — упершись кулаками в камень, я рывком вскочила на ноги.

Ступни полоснуло огнем и я запрыгала как на углях. Хотя почему как?..

Бросив взгляд вокруг, я не увидела ничего живого. Ни единого намёка на хоть что-то живое…

Я стояла посреди мёртвого запертого в глухое кольцо гор плато — огромного, чёрного, изуродованного, словно покрытая струпьями и язвами спина чудовища. Вздымающиеся вокруг меня сквозь дрожащую пелену зноя бесформенные скалы, казалось, были вылеплены из воска — настолько они были оплывшими. Некоторые из них напоминали сгорбленные, скорчившиеся, застывшие в вечной агонии человеческие фигуры.

Справа и слева от меня змеились расщелины, из которых, будто дыхание самой преисподней, поднимался удушливый жар, горячий до такой степени, что воздух, соприкасаясь с ним, дрожал и плавился. А из некоторых — и вовсе, словно кровь из рассеченной вены, выплескивалась лава. Густая, размеренно пульсирующая она вздувалась пузырями, которые, лопаясь с мерзким чавканьем, плевались клочьями серного дыма.

Повсюду лежали глыбы — обугленные, растрескавшиеся, покрытые белёсыми разводами пепла, словно кости, разбросанные по полю недавно отгремевшей битвы.

И всё. И больше ничего…

Ничего, кроме мёртвой, выжженной земли. Ничего, кроме жара, марева и тишины, от которой звенело в ушах.

Или все же в ушах звенело от невыносимой боли в даже не обожжённых, а по ощущениях, в буквальном смысле, объятых пламенем ступнях?

Не знаю, как долго я прыгала — две, пять, десять секунд, вряд ли дольше — пока не ощутила в груди тянущее меня куда-то чувство…

Поскольку стоять на месте в любом случае было невозможно, я пошла… Точнее, поскакала, пошкандыбала, похромала, поползла.

Сколько я шла — час, два, полдня, два дня? — я опять же не знала. Время для меня словно бы не существовало. Существовали только шаг, вдох, ещё один шаг, ещё один вдох, и снова ещё один шаг, и ещё один вдох…

Ещё были подъёмы — бесконечные, изматывающие… Порой приходилось даже карабкаться вверх, цепляясь за острые, обжигающие ладони выступы, сдирая при этом в кровь кожу, лишь для того, чтобы, поднявшись, увидеть перед собой спуск. Такой же бесконечный. Такой же изматывающий…

Ещё был раскалённый камень под дымящимися подошвами, которые я давно уже не чувствовала.

И солнце — огромное, беспощадно палящее, неподвижно зависшее в зените, как если бы его кто-то гвоздями приколотил к небосводу.

Сначала мне показалось, что это ветер. Но это не был ветер — воздух был неподвижен, как стоячая вода в пересохшем пруду.

А звук всё же доносился. Тихий, едва уловимый, он мерно накатывал откуда-то из-за края слуха — и отступал, и накатывал снова… Как прибой. Как плеск волн о берег.

Плеск волн о берег?

Но это же совершенно невозможно!

Я остановилась и медленно обвела взглядом горизонт. Всё тот же чёрный камень. Всё те же дышащие серным жаром расщелины. Всё та же мерно пульсирующая в разломах лава. Всё то же глухое и непроницаемое кольцо оплывших скал. Ни щели, ни прохода, ни намёка на то, что за ними вообще существует что-то, кроме такой же мёртвой, выжженной пустыни. И самое главное, всё тот же невыносимый, выжигающий легкие удушливый жар!

Мираж. Слуховой мираж. Поняла я. И даже не удивилась. Рано или поздно это должно было случиться.

Я усмехнулась и пошла дальше…

Плеск моря, как положено порядочной галлюцинации, вызванной умирающим от обезвоживания мозгом, не отставал — напротив, он