Бывший, которого невозможно заблокировать - Мариэль Сальвия

через день, если бы позволяла работа оставалась и чаще, но люди продолжали заключать союзы на века и давать друг другу клятвы в вечной любви. А для этого им всем был непременно нужен свадебный организатор, на которого, конечно, никто не мог напасть и держать связанным в холодном ангаре. Да и разве же это оправдание, когда на носу свадьба Юрьевых-Мироновых. Если Соня так не считала, то клиенты и подавно.

Но через день была на больничном посту как штык, а вместе с ней были мандарины, лоточки с бульоном и лейтенант Воробьёв, который формально приходил «дорабатывать протоколы со свидетельницей», а фактически сидел с этой свидетельницей в больничном буфете по два часа, начисто забыв про протоколы. После пережитого на складе Соня несколько недель вздрагивала от гулких звуков и спала со светом, и как-то само вышло, что о своих переживаниях Соня рассказывала не Мире, щадя состояние подруги, а этому молоденькому лейтенанту. Тот внимательно слушал, и в отличии от фильмов, не искал в её рассказе никаких несостыковок, что было для молодого человека явным признанием в своих серьёзных намерениях.

А потом Мира рассказала Соне всю правду, всю, что вспомнила, и подруга восприняла всё довольно спокойно.

— Знаешь, это многое объясняет, — ответила она с улыбкой— Твоя тяга к надгробиям, твоё философское отношение к смерти… Тысяча лет практики, оказывается. — И добавила, ткнув в сторону Финиса ложкой, — А вас, молодой человек неопределённого возраста, я предупреждаю, если вы обидите её… то будете иметь дело со мной.

— Не сомневаюсь, — серьёзно ответил Финис, и это было самое человеческое, что Мира от него слышала.

* * *

В конце февраля, когда Мира уже вышла из больницы и потихоньку возвращалась к работе, у них с Финисом появилась своя первая традиция в этой жизни. По вечерам, когда мастерская закрывалась, они садились за стол, с чаем и сладким, он доставал толстенькую тетрадь в клетку, уже на целых девяносто шесть листов, а не двенадцать. Он купил её себе сам, на первые заработанные деньги. И Мира разлив чай по чашкам пересказывала ему их первую жизнь.

— Я делаю слепок со своей памяти, — как-то объяснила Мира Соне, когда подруга застала их за этим занятием в мастерской и подняла бровь. — Это моя профессия, между прочим. Форма, отливка. Просто материал непривычный

Мира рассказывала так, как умела, деталями, как учила записывать её сны психолог. Запах мокрого известняка в мастерской у реки. Скрип третьей ступени. Как он стоял у стены, «у тебя очень громкая тишина», говорила я тебе, и ты потом полгода старался стоять потише, и получалось ещё громче. Как ты принёс мне зимой фрукты и не смог объяснить откуда, и весь город решил, что у меня жених помышляет разбоем в южных землях.

Финис слушал, записывал и смеялся, будто бы она читала ему книгу ни про них, а про каких-то других чужих людей и сказочных героев.

— Расскажи про огни, — попросил он однажды. — Ты обещала про какие-то огни.

— Это ты мне про них рассказывал. Дважды. Тысячу лет назад на набережной, когда впервые взял меня за руку. И три месяца назад в мансарде над часовой мастерской, в нашу единственную ночь. Про огни, которые зажигали вдоль воды. Я говорила, что это похоже на звёзды, которые просыпаются, наоборот, снизу вверх. А ты говорил, что не понимаешь, что тут красивого. Огни как огни.

— А потом?

— А потом ты тысячу лет не мог смотреть на вечерние огни. Ни в одном городе. Ни в одном веке. — Мира следила за его лицом, не мелькнет ли в глазах хоть тени воспоминаний. Но ничего. — Ты рассказал мне это, чтобы я уснула. И спокойно проспала всю ночь без тревог и снов.

— Красиво, — Финис записал что-то в тетрадку. — Кто из нас это придумал?

— Ты. Оба раза ты.

Он кивнул и продолжил писать, Мира заглянула в тетрадку.

«Огни. Снизу вверх. Придумал я».

Он остановился, многозначительно посмотрел на Миру и вновь склонился над тетрадкой дописав ещё два слова:

«Проверить вечером».

С того дня, где бы они ни оказывались после заката, он поворачивался к окну и смотрел, как загораются городские огни.

* * *

Однажды вечером, уже в начале марта, Финис пришёл в мастерскую необычайно радостный.

— Мира, я хочу спросить то, что уже спрашивал однажды, тысячу лет назад. Я не помню, какими словами именно, я говорил, чтобы ты согласилась. Но скажу своими, новыми. — Он взял её руки в свои по-человечески тёплые ладони. — Выйдешь за меня? Не за Смерть, за него уже выходили, и я знаю, чем это кончилось. За меня, такого, какой останется, когда я всё до конца потеряю.

— Да, — без раздумий ответила Мира, на сомнения у неё была вся тысяча лет.

Венчаться поехали в Петропавловскую крепость, вдвоём, никому не сказав, в день, который обрушился на город мартовским снегопадом. Вроде бы и масленица прошла и чучело сожгли, но Зима не хотела уходить, словно хотела дождаться чем закончится эта история и мечтала стать свидетельницей на их свадьбе.

У одной из крепостных стен возвышался снежный холмик, и Финис руками расчистил старый зеркальный алтарь, вернее, то, что от него осталось. Расколотый каменный блок едва ли по колено высотой, во мху и лишайнике, с едва различимыми следами орнамента на потрескавшейся грани.

— Это всё, что осталось от дворца, — сказал Финис. — Я помнил дорогу сюда ещё на прошлой неделе, всё как здесь было устроено. А сегодня уже искал по приметам. — Он невесело усмехнулся. — Успели.

Никакого ладана в воздухе не было, пахло сыростью и морозом. Никакой хор не пел, только сиплые голоса случайно забредших в эту часть крепости туристов. Чёрные стены дворца не восстали из небытия, полупрозрачные свидетели не сошлись из тьмы. На свадьбе были лишь руины старого у новой крепостной стены, мокрый тяжёлый мартовский снег, непрошенным гостем, и они двое.

И этого оказалось больше, чем нужно.

Мира достала из кармана два кольца. Она выточила их сама, и прорезала по ободу узор по памяти, которая теперь была только её.

— Я не помню старых клятв, — тихо сказал Финис, глядя на кольца на её ладони.

— Зато я помню. — Мира сняла перчатку. — Все. Включая ту, которую у меня украли.

Она положила кольца на разбитый камень, выпрямилась и произнесла, глядя ему в глаза, сквозь пелену падающего снега.

— Тысячу лет назад меня обманом поставили к алтарю, и я сказала «да» лжи, надевшей чужое лицо. Теперь я помню всё. Понимаю всё. И по своей воле,