Грязные истины - Ева Джеймин

Я села на кровать и положила гитару к себе на колени, меня наполнили воспоминания о том, как я точно так же сидела с гитарой, когда мне было десять, Джейс рядом со мной, держал мои пальцы на месте, пока учил меня основным аккордам. Он продолжал давать мне уроки годами, и теперь я навсегда связывала тяжесть инструмента и звучание музыки с ним.

Я не прикасалась ни к одному инструменту с того дня, как он ушел из моей жизни.

Понимая, что это плохая идея, я все равно провела пальцами по струнам, и они сами нашли нужные позиции — будто я никогда и не переставала играть. Да, конечно, я ужасно заржавела и медленно меняла аккорды, но мне не потребовалось много времени, чтобы снова поймать ощущение.

Эта акустическая гитара была довольно старой и, вероятно, нуждалась в хорошей настройке, но все равно звучала красиво — особенно когда я чуть подправила ее. Джейс всегда говорил, что моя суперсила — это слух: я с детства подстраивала его инструменты. У нас даже была шутка, — что я пою отвратительней чем разъяренные коты.

Позволить себе утратить любовь к музыке было почти так же больно, как и позволить себе исчезнуть в жалком существовании, ни разу не попытавшись изменить свою судьбу. Возможно, Джейс и ждал, что я вернусь к нему, но во мне было достаточно гордости, чтобы никогда этого не сделать. Только вот в итоге в одиночку я справилась ничуть не лучше.

Я потерпела полный крах. Во всех, черт возьми, смыслах я провалилась..

Бросив инструмент на кровать, мне пришлось дышать сквозь слезы, потому что я ни за что не собиралась снова разваливаться на части. Нет. Ни за что. Здесь, хоть и было неспокойно из-за вынужденной близости, но я должна была держать себя в руках. Еще несколько дней.

Ретт и Джейс еще не вернулись, поэтому, оставив гитару на кровати, я продолжила поиски в шкафчиках. В небольшом ящике на полу я сорвала джекпот, обнаружив три тяжелые чугунные кастрюли для приготовления пищи, а также несколько спичек и разжигателей. Потрясающе. Сегодня вечером мы не будем есть холодную фасоль прямо из банки.

Сегодня у нас будет горячая фасоль из кастрюли — и мы будем считать это, черт возьми, ужином уровня пятизвездочного ресторана.

Все равно собираясь выйти наружу и проверить, как там парни, я подняла одну из тяжелых кастрюль и отнесла ее к месту для готовки, устроенному в нескольких метрах от трейлера. Предыдущие жильцы сложили там небольшой круг из камней, а рядом оставили нарубленные дрова. Дерево уже было старым и хрупким, немного отсыревшим после недавнего шторма, но я решила, что с растопкой смогу его разжечь — если помочь сухими листьями и травой и учесть, что место защищено кустами и деревьями от ветра.

Парней не было на поляне, но время от времени до меня доносился голос Ретта, сопровождаемый ворчанием Джейса, так что я знала, что они в порядке, просто обсуждают это. Так что я вполне могу принести пользу, приготовив ужин.

Сделав еще пару ходок туда и обратно в трейлер, пока я присматривала за небольшим костром, вскоре я была готова готовить. У кастрюли была подставка и крюк, чтобы подвешивать ее над огнем, и я следила за тем, чтобы в огонь не попадало ничего зеленого — это уменьшило бы дым, который мог выдать наше местоположение. Если только кто-то не находился совсем рядом, они бы вообще ничего не заметили.

Когда фасоль закипела и начала булькать, я взяла гитару и вынесла ее к месту готовки. Несколько аккордов, которые я уже успела сыграть раньше, все еще звучали у меня в голове, и мне нужно было снова оживить музыку. Она требовала выхода, и несмотря на эмоциональную боль от возвращения к игре, я чувствовала, что пришло время.

Первые шаги к исцелению заключаются не только в том, чтобы отпустить прошлое, но и в том, чтобы принять те его части, которые я уже пыталась отпустить. Те части, которые я любила больше жизни. Те части, которые делали меня Билли Беллероуз.

тридцать один

ДЖЕЙС

Слепая ярость заставила меня вылететь из трейлера. С поляны. От нее.

Гребаный трах. Была причина, по которой я давным-давно вычеркнул ее токсичность из своей жизни: она была единственным человеком в этом чертовом мире, который был способен уничтожить меня. Та, кто могла превратить меня в сломанное, жалкое месиво на полу, в то время как она топтала меня своими заляпанными дерьмом ботинками.

Я был для Билли ковриком для ног. И в тот момент, когда она так легко выбросила нас из своей жизни много лет назад, я понял, что должен сделать то же самое. Что бы ни случилось, что бы я о ней ни слышал, я должен был закрыть к черту глаза и уши и притворяться, что мне похуй.

Ее родители умерли, это все, что я слышал, но только спустя годы после того, как это произошло. До этого каждый раз, когда мама пыталась рассказать мне о Билли, я обрывал ее. — Не мое гребаное дело, — огрызался я.

Я знал, что Билли жива, и это было все, что имело значение. Я убедился, что она жива, и узнал о ее приблизительном географическом местоположении — в основном, чтобы избегать ее, — но ее повседневная…

Да, если бы я знал и это тоже, я бы пошел за ней.

Ретт мог думать, что не смог бы сочинять музыку без травки и бухла, но его мелкие пристрастия не идут ни в какое сравнение с Билли Беллероуз... ничего нахрен общего с Билли Беллероуз. Факт, который он открыл для себя не так уж и давно. Единственный способ существовать без нее — это выбросить ее из головы и никогда больше о ней не думать, но меня убивало осознание того, что она страдала без меня. Физические шрамы, которые она носила, говорили о жизни, которую я не мог понять, и когда я думал о шрамах, которые не мог видеть… Я хотел сжечь этот гребаный лес дотла.

Черт.

Я ударил кулаком по дереву, кора раскрошилась под моим ударом, и я почувствовал резкую боль в костяшках пальцев. Это помогло мне справиться с бушующими внутри эмоциями. Большая часть меня так сильно ненавидела ее, в то время как другая часть, которая набирала силу, хотела броситься обратно в фургон и погрузить свой член в нее. Дважды за