Тёмная Жажда - Юлия Нежная

— И ты тоже, — сказала я, и голос мой не дрогнул. — Не желаю видеть ни одного из вас. Никогда.

Луциан задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем нужно. Потом медленно кивнул. Один раз. Без слов. Развернулся и вышел, бесшумно ступая по кафельному полу. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Джейсон остался. Он смотрел на меня снизу вверх, пытаясь подняться, но ноги не слушались.

— Джули... — прохрипел он. — Пожалуйста...

— Я сказала — убирайся, — повторила я, и в голосе не было ни капли тепла. — Пока я не позвала охрану.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил голову. И, шатаясь, побрёл к выходу, оставляя за собой кровавый след на белом кафеле.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

В комнате было тихо. Только моё дыхание. Только капли, падающие с края койки, — его кровь. Только папка на простыне, которая ждала, когда я открою её.

Взяла папку. Открыла.

И начала читать.

Глава 32. Рок и выбор

Правда не всегда спасает. Иногда она просто показывает, что выбора больше нет.

Я проснулась в пустом лазарете. Серый утренний свет заливал комнату, делая её похожей на аквариум — стерильный, чужой. Пахло озоном и металлом, как после грозы. Я лежала на койке и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри меня пульсирует что-то новое. Что-то, чего я раньше не знала.

Сила. Она больше не была заперта. Она текла по венам, дышала вместе со мной.

Я села и посмотрела на папку с документами, которая всё ещё лежала на тумбочке. Пальцы дрожали, когда я открыла её снова. Письма Джереми Пейкермана. Приказы Совета. Дневниковые записи моего отца о заговоре Котов. Я перечитывала их снова и снова, пытаясь осознать: моя жизнь была расписана задолго до моего рождения.

Дверь лазарета открылась, и вошла доктор Мирабель. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, но держалась ровно, с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, видевших слишком много.

— Я из рода Куниц, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Мы всегда были верны Андерсонам. Ещё с тех времён, когда ваш клан был сильным. — Она помолчала, и в её глазах мелькнула тень. — Твой секрет останется со мной. Но ты должна понимать: есть те, кто видел начало твоего оборота. Кристина не будет молчать. А значит, Совет скоро узнает.

Я кивнула. Я знала это. Знала, что время уходит.

Доктор Мирабель протянула мне выписку из лазарета. Предупредила ещё раз: контролировать эмоции, избегать стресса, не провоцировать трансформацию. Я слушала вполуха. Внутри меня было слишком много всего, чтобы сосредоточиться на её словах.

Я вышла в коридор. Студенты расступались передо мной, провожая взглядами, в которых читалось любопытство, смешанное со страхом. Я слышала обрывки шепотов за спиной. Не оборачивалась. Мне было плевать.

Роберт ждал у ворот. Я села в машину и смотрела на здание, где вчера произошло моё превращение. Всё выглядело как прежде. Белый камень, матовое стекло, голографическая эмблема над входом. Но я больше не была той девочкой.

Мысли о Джейсоне жгли изнутри. «Он знал. Знал, что его отец убил мою семью. И молчал. Целовал меня, прикасался — и молчал».

Связь истинной пары тянулась между нами — тяжёлая, давящая, полная боли. Он бился в неё, пытаясь пробиться, но я захлопнула дверь. Связь оборвалась с глухим щелчком, оставляя в груди ледяную пустоту. Я знала, что ему больно — так же, как и мне. Но не отступала. Не могла.

Когда я вошла в дом, в холле было пусто. Прошла в библиотеку — туда, где тётя часто проводила время, когда хотела побыть одна.

Дверь была приоткрыта. Толкнула её.

Виктория стояла у стеллажа, заваленного книгами. На столе рядом лежали раскрытые тома, старые фолианты, пожелтевшие от времени. В руке она держала одну из них — тонкую, потрёпанную, в кожаном переплёте. Она не обернулась, когда я вошла.

— Тётя.

Она замерла. Пальцы, сжимающие книгу, побелели. Медленно, будто через силу, она закрыла том и повернулась ко мне.

В её глазах появилось то, чего я не видела раньше. Страх.

— Я искала, — сказала она тихо. — Всю ночь. В старых записях. В дневниках. — Она кивнула на стол. — Хотела найти что-то, что могло бы объяснить твой ранний оборот... но...

Она замолчала. Не договорила.

Я смотрела на неё. На книги. На её руки, которые дрожали. На маленькую стопку бумаг, которую она отложила в сторону — свежие копии, не старые.

— Ты знала, кем была моя мать? — спросила я. Голос звучал глухо, пусто.

— Что за вопрос? Это известно всем.

— Перевёртышем, — прозвучали мои слова. Без гнева. Без боли. Просто факт, похоронивший всё, во что мы верили. — Она была Перевёртышем.

Я подошла к столу и кинула папку перед ней. Тяжёлый картон приглушённо стукнул о деревянную поверхность, сдвинув раскрытые книги. Тётя смотрела на папку, не двигаясь. Потом её руки, дрожащие, потянулись к ней. Она открыла.

Я видела, как глаза Виктории пробегают по строкам. Как лицо меняется — от непонимания к шоку, а потом к ужасу. Пальцы сжимали бумагу так сильно, что побелели костяшки. Она переворачивала страницу за страницей, и с каждой новой дыхание становилось тяжелее.

Виктория опустилась в кресло. Папка выскользнула из её рук, упала на пол с глухим стуком.

— Господи... — прошептала она. — Господи...

Когда она подняла на меня глаза, в них были слёзы. Настоящие, живые.

— Клянусь, Джули, — голос дрожал, срывался, — я понятия не имела. Если бы знала... если бы хоть что-то подозревала...

Она заплакала. Плечи тряслись. Она безрезультатно пыталась сдержать рыдания и не могла.

Я понимала: тётя не врёт. Моя мать спрятала правду даже от неё.

— Откуда это у тебя? — спросила Виктория, вытирая глаза дрожащей рукой. — Кто тебе это дал?

— Луциан, — ответила я.

Тётя замерла. Внутри неё будто что-то щёлкнуло — я видела это по лицу. Сначала растерянность, а потом... понимание. Тяжёлое, горькое.

— Луциан Найт, — повторила она, и в голосе появилась странная, почти насмешливая интонация. Она обвела взглядом книги — все эти фолианты, которые она перерыла в поисках правды, и рассмеялась. Горько. Надрывно. Этот звук был похож на карканье птицы. — Конечно. Ворон. Они всегда всё знают. Всегда на шаг впереди. А мы, мы просто слепцы, которые не хотели видеть очевидного.

Я медленно опустилась в кресло напротив. Не обнимала. Не говорила утешительных слов. Просто застыла, глядя на неё сквозь стол, заваленный книгами.