Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

прямо передо мной, а по бокам его фланкируют Мейкон, Айрон и Трейс.

— Даллас, нет, — предостерегает Лив.

Но никто на нее не смотрит — говорит Мейкон:

— Арми, отвези девчонок домой. Мы скоро будем.

— Мейкон...

— Живо! — рявкает он, игнорируя ее.

Я смеюсь, качая головой, пока ее братья подходят ближе.

— Четыре на одного. Нечестно.

— Здесь только ты, — заверяет меня Даллас, разминая костяшки пальцев. — И я. А теперь — внутрь.

— А если я скажу «нет»?

Даллас взрывается: тыльная сторона его ладони со свистом рассекает воздух, врезаясь мне в щеку, и от удара стул переворачивается, отправляя меня на землю.

Изо рта брызжет кровь, Даллас грубо хватает меня за лицо, пока я исподлобья смотрю на него.

— Надо же, какое новое слово, — издевается Даллас. — Повтори-ка. Посмотрим, что будет дальше.

И я до того чертовски жалок, что заранее знаю: стерплю от него всё, что угодно, потому что любая боль лучше, чем прощание.

Мне нужно еще десять минут. Хотя бы одна минута.

— А теперь — внутрь, — повторяет Даллас.

Я поднимаюсь и улыбаюсь. Ничего поделать с собой не могу. Я не оставался с ним наедине девять долгих месяцев. Развернувшись, я шагаю к хозяйственному корпусу.

— Следите за дверьми, — бросает Даллас братьям.

Оказавшись внутри, он с грохотом захлопывает дверь, а я часто-часто моргаю, ожидая неизбежного.

Он толкает меня, и я лечу вниз по ступенькам, кубарем проваливаясь в проход. Падаю на четвереньки и тут же разворачиваюсь, чтобы видеть его приближение. Он вцепляется в воротник моей толстовки.

Он бьет меня, а я зажмуриваюсь, в мертвой хватке сцепляя пальцы на его запястьях. Прошлым летом мы почти в точности так же стояли в самый первый раз.

Там, в зарослях. На земле.

Он с силой отрывает мои руки, и его кулак снова и снова вколачивается в мою челюсть. Кровь заливает рот, изнутри щека разорвана, а к горлу подкатывает горячий ком. Я из последних сил боюсь расплакаться.

Мне даже не больно.

Болит только где-то глубоко в груди.

Я даже глаза открыть не смею — он же увидит. Даллас Йегер не станет терпеть ревуна. Он решит, что я еще жальче, чем есть на самом деле.

Он отшвыривает меня.

— Дай сдачу, — рычит он.

Я переворачиваюсь набок, мелко дрожа.

— Я не хочу делать тебе больно.

Его ботинок прилетает мне прямо в живот, удар выбивает весь воздух, и к горлу подкатывает желчь. Я захожусь кашлем.

— О чем ты вообще думал, когда лез к моей сестре?! — ревет он.

— Тебе плевать на твою сестру. — Я отползаю назад, увеличивая расстояние между нами. — Тебе вообще на всех плевать. Это просто твое ущемленное эго.

Ему глубоко наплевать на Лив.

Он наступает на меня.

— Ты меня не знаешь.

— Знаю.

Схватив меня за шыворот, он поднимает меня на ноги и со всего маху впечатывает в стену.

— Ты никогда меня не знал!

Я не могу сдержать слезу, которая все-таки срывается с ресниц.

— Знал.

Я замечал каждую мелочь. Он терпеть не может тишину. Вечно слушает хоть что-нибудь. Любит кетчуп с картошкой фри, но больше ни с чем его не ест. У него не хватает терпения на фильмы — он всегда гуглит концовку еще до того, как они закончатся.

И его кожа покрывается мурашками каждый раз, когда кто-то целует его в шею.

Его ладонь со свистом рассекает воздух, врезаясь мне в лицо, и от удара голову резко откидывает в сторону, а в шее отзывается тупая боль.

Снова вцепившись в мой воротник, он приближается вплотную к моему лицу.

— Я ненавижу то, что только что сделал, — выдыхаю я. — И это останется у меня в голове навсегда.

Я так сильно хотел его, что был вынужден заставить его возненавидеть меня — лишь бы он хоть что-то ко мне почувствовал.

— Ты ведь ни о чем не жалеешь, да? — спрашиваю я его.

Он смотрит на меня в упор.

— С чего бы это, блять?

С чего бы?

Я открываю рот, но слова застревают в горле. Как он может быть таким?

— За то, что не позвонил, — говорю я. — Ты просто выбросил меня. Даже не написал.

Неужели всё это было чертовой ложью? Мне ведь не показалось.

Он...

Я же нравился ему. Разве нет?

Но он лишь медленно качает головой:

— Тупой ты гребаный сопляк.

Нет.

Только не это.

Я зажмуриваюсь, опуская голову, и он с силой швыряет меня на пол.

— Ты что, думал, у нас тут любовь до гроба? — бросает он, и в его голосе звучит легкая, издевательская нотка.

Он приседает рядом со мной на корточки.

— Может, когда-нибудь, когда ты заведешь жену, — шепчет он мне, — я отымею вас обоих. Тебе понравится?

Я сцепляю челюсти, силясь подняться.

Но он давит ладонью мне на затылок, прижимая обратно к полу.

— Запомни мои вкусы, чтобы жениться с умом, — тяжело дышит он мне на ухо. — Брюнетки с голубыми глазами, сиськи — чтоб в руке помещались, а если без трусов ходит — вообще бонус. Обожаю голые киски.

Слезы ручьями текут по лицу. Господи боже мой.

Мозг прошивает острая боль. Я ему не нужен.

Он меня ненавидит.

Он всех ненавидит.

Проглотив всхлип, я поднимаю на него глаза.

— Я как-то сказал тебе, что чувствую себя дерьмово круглые сутки, — шепчу я, — и что завидую своему отцу, потому что он может творить что хочет и при этом не чувствовать себя говном.

В его глазах вспыхивает то самое зеленое пламя, когда он смотрит на меня как на грязь, и теперь я знаю: он никогда больше не посмотрит на меня иначе.

Я продолжаю:

— Теперь-то я понял: люди, которые никогда не чувствуют себя дерьмово, просто больны на всю