От любви до пепла - Анель Ромазова

Доза эликсира смелости потихоньку испаряется во мне. Мгновенный вброс адреналина несет за собой опустошения. Только это и чувствую. Усталость. Безразличие.

Герман стоит истуканом. То ли не может пережить шок, то ли придумывает никчемные оправдания. Мне глубоко параллельно в каком направлении вертятся его мысли, своей цели я добилась.

— Вон пошел, — Арс выпинывает пассию, как паршивого пса за порог.

Захар невнятно скулит нецензурную брань вперемешку с проклятиями. Размахивает руками, угрожая повесить меня на столбе и сжечь. Когда тебя обзывают ведьмой, невольно представляешь о подобное.

Не значительно и совсем не цепляет.

— Не уходи, — держу Лавицкого и не отпускаю.

— Любимка, ну что ты. Мне надо. Прослежу, чтобы Захар ничего не учудил.

Тяжело вздыхаю, но киваю в ответ. Пока запал полностью не иссяк, выбрасываю завершающий этюд в лицо Стоцкого.

— Надеюсь, тебе все понятно. Где я провела ночь, — выставлю руку и приказываю остаться там, где стоит, — Я ездила к Аде на могилу, чтобы все ей высказать, а потом попала в аварию, — очень быстро выбиваю лживую тираду.

Уйти поскорее из логова монстра, который ест непослушных детей и не давится. Уснуть. Забыть. Кукла — Карина потухла, использовав весь потенциал. Ее батарейки сели, их надо зарядить. Коротким. Тревожным, но все же сном.

— Каро… — Герман начинает и прерывается. Шагаю подальше от него и поближе к выходу.

— Не подходи ко мне, — ставлю на стоп пламенную речь из его уст. Промывка мозгов будет лишней.

Мечтаю, выйти за дверь. Мечтаю, никогда не возвращаться.

Мечты всегда остаются мечтами. Не в этом ли их предназначение? Оставаться вне зоны доступа. В любом случае, поводок на моей шее слишком туго затянут.

Дернешься — задушит.

Глава 34

Передышка в пару дней, обладает целительным эффектом. Обретаю некий дзен. Устроив няне отпуск, с упоением занимаюсь Ванечкой. Стоцкий отправлен в черный список, из моих контактов в общении.

Попросту игнорирую его присутствие и щедрые попытки, наладить отношения. Подаркам и предложениям — слетать на баснословно дорогой курорт, нет конца. Париж и Венеция теряются в бездне отвращения и неприступности.

Удиви меня полетом на Марс, туда где нет обителей.

Меня выворачивает находиться с ним в одном доме. Ничего не могу с этим поделать. Заставить себя. Пересилить. Совсем никак не получается.

Что я делаю?

Загоняю Амг Тимура в общий гараж, предварительно открутив номера в автосервисе, чтобы господин Стоцкий не пробил владельца. О том, откуда машина, меня не спрашивают. Маленькая месть ложится на разгром и пепелище в душе сладким сиропом. Ко всему прочему, дает возможность пополнить личный счет огромной суммой.

Это моя подушка безопасности, в случае чего. Для всех я ее купила.

Я знаю, что остается мало времени. Тяну резину, хотя вовсю должна уговаривать Германа, ускорить бракосочетание.

Пафосное мероприятие запланировано на июль. Сократить три месяца до двух с половиной недель. Это надо сильно постараться. Нырнуть в липкое болото, запутаться в трясине и позволить себе упасть на самое дно.

Как потом с этого дна выбираться? Отмываться и строить новую жизнь?

Не знаю.

Такие размышления убираю в лист ожидания.

Пессимистка упорно твердит, что у нас ничего не получится. Оптимистка давным — давно собрала чемоданы и свалила из рядов душевных качеств.

Я тоже так хочу. Но…

Представляю свадьбу и бьюсь лбом о стену своего же гонора, так и не сделав попыток наладить отношения.

Ставлю отметку в электронной книге, чтобы потом дочитать. Сказка про Белоснежку, как прогноз на мое будущее, остановилась в том месте, где ее кладут в хрустальный гроб. Откладываю на полочку над Ванькиной кроватью. Потихоньку выбираюсь из спальни, предварительно настроив радионяню. Могла бы уснуть у Ваньки под бочком. Но где я, а где уснуть. Конвейер в голове работает без перерыва.

Крутиться от бессонницы всю ночь и тревожить малыша, ни одна любящая мама не станет. Во мне материнский инстинкт развит глобально. Я любому глотку перегрызу. Сердце вырву из груди и отдам, если Ваньке понадобится, при этом неизменно ласково улыбнусь, чтобы его не испугать.

Не ожидаю и от того шарахаюсь. Паника подлетает к самой вершине.

Герман караулит меня в коридоре. Делаю шаг ближе к стене. По мутным зрачкам видно, что он до охренения пьян. Рукава закатаны до локтя, распахнутый ворот на измятой рубашке.

Ого! Кто-то долго и упорно надирался у себя в офисе.

Прежний животный страх поднимает омерзительную голову и отвешивает мне поклон. Я здесь и никуда не уходил — дышит смрадом тошнотворного тлена.

Блядь! Не подходи. Не подходи.

Стремительный выпад и меня сносит приливом ужаса. Таращусь на Стоцкого, беззвучно хватая ртом воздух.

— Девочка моя, прости. Я вспылил… ревную… боюсь потерять. Хочешь на колени стану, как искупить свою вину, только скажи, — широко шагает вперед от чего я на рефлексе отшатываюсь назад. Герман притормаживает, посчитав, что я его боюсь.

Боюсь?!

Боюсь, твою мать! — это мягко сказано. Крайне не развернутое определение. Я до усрачек напугана, вот так приблизительно.

«Девочка моя» именно с этих слов всегда начинается прелюдия. Именно так он говорит перед тем, как полностью овладеет моим телом

Волна неприятия и бурного отторжение прокатывается и заставляет сжаться.

Нет! Не позволю!

Сейчас он скорее жалок, чем опасен.

Он мне противен. Видеть его униженно пресмыкающегося и ползающего на коленях, не потешит самолюбие. Ни грамма. Я хочу, чтоб он исчез и оставил меня в покое. Отсутствие выбора давит тисками.

— Дай мне время, чтобы забыть, — тихо, мягко и мой голос ни капли не дрожит.

— И простить? — подбирается ближе, — Сможешь простить?

С похотью в глазах скользит по моим распущенным волосам, спускается ниже, цепким взглядом обхватывая контур груди под широкой рубашкой.

— Какая ты у меня красивая...девочка моя, — тянет фразу, автоматически натягивая внутри меня пружину до предела.

Не остаюсь безучастной жертвой, складываю руки в защитном жесте. Вздергиваю подбородок, тем самым вынуждая его оторваться от исследования.

Приемчик оказывается недолговременным. Герман качнувшись, прикрывает веки, оставляя узкие щелочки, вновь лапает взглядом. Шарит по телу, чуть раздувая узкие аристократичные ноздри. Он как бык, с шумом выталкивает воздух из носа. Я перед ним красная мишень.

Отвращение как грязная мокрая тряпка липнет ко всему, что он осматривает. С опаской прикидываю, что на уме у Германа. И мне не нравится не один вариант, развития событий. И мне не нравится как надрывно дергается яремная вена на его шее. Миг и он