Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

себя лучше, решила закончить, наконец, дело с замужеством. Вызвала племянницу и велела готовиться к свадьбе. Анна упёрлась — ни в какую. Тогда герцог Бирон явился к принцессе и предложил выбирать между принцем Антоном и его сыном Петром. И та сразу согласилась идти к алтарю. С принцем. Бирон рвал и метал…

— Постойте, Анастасия Николаевна, — голос матери прозвучал удивлённо, — коли мне память не перечит, сыну герцога лет двенадцать, кажется…

— Пятнадцать. Ну да кого сие волнует. Её Высочество выбрала из двух зол меньшее.

— Ну отчего же зол… — Матушка пожала плечами. — Принц Антон — приятный юноша…

— Не орёл. Хоть и в орденах. Маленький, тщедушный, да ещё заика. Куда ему против красавца Линара! Ну, да принцесса не дура — понимает, что за саксонца ей всё одно не выйти. Вот и приходится брать, что дают. 78

Матушка покосилась в сторону дочерей, но ничего не сказала.

— Принцесса, — шепнула Элен на ухо Лизе, — а тоже насильно замуж выдают…

Лиза вздохнула.

— Вчера на обручении по старинной русской традиции весь Летний дворец затопили слезами. Когда согласно церемониалу, государыня объявила маркизу Ботта, что даёт соизволение на брак, Анна бросилась ей на шею и зарыдала. Матушка императрица обняла её и прослезилась, а тут Елисавет подошла племянницу поздравить и тоже давай реветь. Ну Анна по Линару плачет, государыне жаль её — жених-то незавидный, а Лизетка-то о чём закручинилась? Не иначе как в монастырь её собирают…

— Отчего сразу в монастырь? — удивилась матушка. — Мало ли какие резоны случаются для женских слёз…

— Сама по себе Лизетка никому не нужна — безголовая пустышка, только и способна, что плясать да амуриться, но государыня-то помнит, чья она дочь… Кстати, вы слыхали, дорогая, какой скандал недавно был у Лопухиных? На балу вдруг выяснилось, что новое Лизеткино платье, кстати, весьма миленькое, сшито точь-в-точь из той же ткани, что обивка мебели и портьеры в бальном зале. Щеголиха наша убежала в слезах, а у Натальи Фёдоровны, сказывают, весь вечер было чудесное настроение. А ещё говорят, в тот же вечер Лизетка выгнала свою горничную, прилюдно отлупив по щекам…

На город опустились сумерки, но толпа под окнами всё прибывала. Элен уже давно клевала носом, пристроив голову Лизе на плечо. Разноголосый невнятный гомон, напоминавший далёкий рокот прибоя, как и негромкий голос Суворцевой убаюкивали — глаза начали слипаться.

Разбудил их грохот пушек. Было ещё рано, но уже совсем рассвело, и в ясном небе — ни облачка. Стены дома вздрагивали от каждого залпа. Элен рядом спросонья таращила испуганные, как у ребёнка, глаза.

— Это в Петропавловской крепости стреляют, — сказала матушка, подходя к ним.

Выглянули в окно. Улица была запружена народом. Люди плотной стеной теснились возле домов, некоторые висели на карнизах, сидели на ветвях деревьев, даже на крышах.

Вдоль всей улицы из окон выглядывала благородная публика — дамы в пышных туалетах с замысловатыми причёсками и господа в модных камзолах и тщательно завитых париках.

Гулким эхом отозвался стук копыт — по мостовой медленно проехал офицер, расчищая коню дорогу нагайкой. Народ шарахался в стороны, кое-где верещали придавленные бабы. Следом появился отряд гвардейцев. Солдаты потеснили толпу, понудив отступить к самым стенам, и остались стоять вдоль всей улицы, сдерживая напиравших зевак.

Довольно долго ничего больше не происходило, только время от времени то в одну, то в другую сторону галопом проносились верховые в сверкающих на солнце кирасирских латах. Зрительницы успели привести себя в порядок и подкрепиться вчерашними пирогами.

Неожиданно толпа всколыхнулась, пришла в волнение, будто море. Послышались крики: «Едут! Едут!»

Окружённый эскортом из шести кирасир, в конце улицы показался всадник на белом коне, ехавший неторопливой рысью. Когда процессия приблизилась, зрители разглядели молодого мужчину, вернее, юношу в светлом шёлковом кафтане, расшитом золотом. Белокурые волосы были завиты на манер парика и локонами спускались на плечи, на боку виднелась шпага, эфес и ножны которой сверкали драгоценными камнями и золотой насечкой. Длинную алую попону, покрывавшую спину лошади, украшали вышитые золотом львы — герб герцогства Брауншвейгского.

Кавалькада проскакала мимо под приветственные крики толпы, и опять стало пусто.

Прошло ещё минут двадцать, и в конце улицы вновь наметилось движение. Сперва показались шесть пар скороходов в богатой одежде, неторопливо бежавших на значительном расстоянии от остальной процессии. За ними шли нарядные миловидные юноши, бросавшие в толпу пригоршни розовых лепестков — пажи. Улица наполнилась маслянистым благоуханием. Далее медленным церемониальным шагом следовало четверо верховых на лошадях под бархатными попонами, спускавшимися до самой земли. На попонах красовались двуглавые орлы.

За верховыми неспешно двигалась открытая карета похожая на огромную табакерку — вся резная и вызолоченная от колёс до запяток. Дверцы украшал вензель принцессы, выложенный из белых и кремовых роз. Пышные цветочные гирлянды увивали и спинки обитых малиновым бархатом сидений. Везла карету восьмёрка великолепных белоснежных скакунов, головы которых венчали пышные плюмажи из страусовых перьев, а сбруя была отделана бархатом и золотом. Их под уздцы вели лакеи в богатом позументе.

В экипаже восседали две дамы. Лизе ещё ни разу не доводилось видеть государыню, и она смотрела с невольным волнением. Императрица была немолода и некрасива — густые черные брови, длинный нос, кожа, порченая оспой. Лизе показалось, она чем-то недовольна, и вспомнился вчерашний рассказ Суворцевой.

Парчовое платье, сплошь затканное золотом, на вид казалось сделанным из металла. Тяжело, должно быть, таскать на себе такое… В ярком солнечном свете алмазная корона на голове императрицы рассыпала снопы холодных льдистых искр, и под крестом в навершии венца каплей крови алел огромный, тёмно-красный рубин.

Рядом сидела девушка в платье из белой парчи с лифом, сплошь расшитым бриллиантами. Длинные волосы, перевитые нитями всё тех же нестерпимо сияющих на солнце, бриллиантов, спускались на плечи и грудь, а на голове возвышалась небольшая корона, отделанная жемчугом и драгоценными камнями.

Кабы не грустное, даже тоскливое выражение лица и опущенные уголки пухлых губ, девушку можно было бы назвать если не красавицей, то, во всяком случае, хорошенькой.

В следующем экипаже, также украшенном живыми розами, только не белыми, а алыми, ехали две молодые дамы в роскошных туалетах. Черноокая смуглянка и златовласая очаровательница с весёлым лицом и лукавыми голубыми глазами. Их шеи и открытые плечи искрились россыпью драгоценных камней.

— Это фрейлина и близкая подруга принцессы, Юлианна фон Менгден, а рядом с ней цесаревна Елизавета Петровна, — пояснила дочерям графиня.

Дальше двигалась вереница пышных экипажей, окружённых верховыми. В них ехали дамы и господа, словно задавшиеся непременной целью перещеголять друг друга в плане пышности нарядов, драгоценностей, украшений конской сбруи и