Вчерашнее возрождение - Тесса Бейли

успокоиться, — прохрипел он, крутанув переднюю застежку её бюстгальтера, пока та не лопнула, а затем припал к её груди так, словно это была его последняя трапеза. — Когда ты настойчиво трешься своей киской о мой рот, ты ясно даешь понять, что будешь умолять, когда я окажусь под тобой, и у меня не останется иного выбора, кроме как быть грубым. — Он поочередно впивался губами в её соски, и к тому времени, как он закончил, её ноги уже обвивали его бедра, и она умоляла о большем, обо всем нем, обо всем на свете. — Пожалуйста, Джинни, оставайся спокойной.

— Я не могу.

Яростная дрожь прошила его тело, его мускулы выглядели так, словно готовы были разорвать кожу. — Блять. Я должен остановиться.

— Нет.

Паника окрасила его глаза в моховой оттенок. — Я могу убить тебя в таком состоянии.

— Не убьешь. — Джинни заставила себя расслабиться и выровнять свое прерывистое дыхание. Приказала своим бедрам перестать сжимать его бока, а тазу — перестать двигаться. То, что она задевала натянувшуюся ширинку его джинсов и искушала его взять свое, никак не помогало его душевному состоянию. — Поцелуй меня, — выдохнула она ему в губы. — Мы замедлимся.

Его смех был болезненным. — Поцелуи не вдохновят меня идти медленно.

— Посмотри на меня. — Она погладила его по щеке. — Посмотри на меня.

Он прижался своим лбом к её лбу и осторожно пригубил её рот. Их языки встретились в мимолетной ласке, всего лишь легкое касание, но он застонал так, словно обжегся. Джинни запустила пальцы в его волосы, царапая ногтями кожу головы, и позволила их ртам слиться в медленном, ритмичном танце, от которого её лоно становилось горячим и требовательным. Но сама она оставалась неподвижной, вновь покоряясь сдержанной страсти его поцелуя, пока, наконец, не была вознаграждена тем, что Джонас опустил бедра в колыбель её ног; трение денима заставило её подавить крик в горле.

Джонас замер, удерживая их рты посреди поцелуя, и потянулся вниз, чтобы расстегнуть молнию на штанах; всё, абсолютно всё балансировало на острие бритвы. Их взгляды скрестились и оставались прикованы друг к другу, пока он обхватывал свой член ладонью, тихо ругаясь, когда тот коснулся её влажного лона. — Я хочу знать, если тебе будет больно, любовь моя… — Его челюсть сжалась так сильно, что едва не треснула. — Но я также боюсь, что если ты закричишь от боли, моя душа нахрен покинет мое тело.

Она покачала головой. — Это неизбежно, помнишь?

— Да.

— Тогда доверься этому.

Нежность, покорность, похоть волнами сменяли друг друга на его лице. Он намертво слил их рты и провел рукой вниз, зажав себя между их телами и водя плотной головкой из стороны в сторону у её входа. — Христе, будь со мной, прошу. Удержи меня, — процедил он сквозь зубы, прежде чем толкнуть бедра вперед и вогнать каждый твердый дюйм себя внутрь неё.

Его звериный рык почти оглушил Джинни, но она была благодарна за это, потому что он заглушил её потрясенный всхлип.

Боль пробила бреши в эйфории, которой одарил её его рот. Но ощущение того, что она баюкает его плоть внутри своего тела, было трепетом, притупившим остроту боли. Она позволила мышцам шеи расслабиться, прикрыла веки и упивалась знанием того, каков он внутри неё — огромный и бескомпромиссный. Настоящий мужчина.

— Пара, — прошептала она.

Затуманенные похотью глаза Джонаса отыскали глаза Джинни, и она позволила ему увидеть её полное понимание каждого аспекта этого слова. Она не просто будет поддерживать его жизнь, она будет питать его душу — а он будет делать то же самое для неё. Бесконечно.

Бессловесное послание пронеслось между ними на крыльях бархата, навеки скрепляя их судьбу в книгах истории, и Джонас начал двигаться, обнажив зубы, с напрягшимися жилами на шее. И боли больше не было, остался лишь её мокрый, принимающий прием плоти этого человека. Этого человека, которого она любила.

— Пара, — прохрипел он ей в шею, и его движения становились всё более неистовыми; его бедра толкались, сталкиваясь с её податливыми. — Моя единственная. Моя единственная. Прими меня так глубоко, как только сможешь выдержать.

— Отдайся мне полностью. Я выдержу всё.

— Джинни, — предупредил он, а затем надломленно выдохнул. — О, блять, Джинни.

Лампа на её прикроватной тумбочке треснула и зашипела. Краем глаза она могла бы поклясться, что огни на горизонте Кони-Айленда потускнели, а затем вспыхнули с большей силой, но больше ничего воспринимать она не могла. Только не тогда, когда рот Джонаса впивался в её губы на правах хозяина, а его руки подхватили её под ягодицы, надежно фиксируя на месте, пока его темп перерастал в безумие.

— Столько ерзанья. Держи свою тугую киску ровно там, где она есть, любовь моя, иначе я решу, что ты пытаешься отнять её у меня. Мы не можем этого допустить.

О Господи. О Господи.

Развязка подбиралась к ней всё ближе, подгоняемая полным отсутствием контроля у Джонаса. Ей это нравилось. Нет, она обожала это. Эту сумасшедшую скорость, с которой он овладевал ею как своей парой, его хриплые выкрики её имени, добрый, честный пот, который он оставил на её теле.

Она прижала подошвы ног к его бедрам и слушала череду ругательств, летящих в её волосы. Они звучат как великолепный гимн, и ей хотелось запомнить их и распевать вслух, весь день, каждый день — как доказательство того, что она для этого человека одновременно спасение и яд в равной мере.

— Посмотри на себя: стонешь и пытаешься раздвинуть ноги еще шире для меня, когда тебе следовало бы ужасаться. Красивая, безрассудная девчонка.

Джонас изменил угол, вжимаясь своим стволом прямо в её клитор грубыми, притирочными движениями, и романтическая дымка Джинни была разнесена в щепки чистой, первобытной похотью. Её спина выгнулась со стоном, а зелень в глазах Джонаса завихрилась, удерживая её в рабстве. Она не думала, она просто повиновалась импульсам своего тела, потянулась вниз и впилась ногтями в его ягодицы, заставляя его двигаться быстрее и без конца повторяя: «Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся…»

После этого всё завертелось слишком быстро.

Быстро и триумфально.

— Если бы твоя кровь не могла поддерживать мою жизнь, Джинни, — прорычал он, закидывая её колени высоко и перебрасывая их через свои плечи. — Клянусь, эта киска справилась бы.

Он вошел в неё глубоко, новый угол