Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Только у меня была нотка розы, а у нее нежного жасмина.

На спинке бархатного кресла у окна лежала недовязанная шаль. Светло-голубая, мягкая. Спицы все еще торчали из петель, словно работа была прервана всего минуту назад.

На туалетном столике, покрытом кружевной салфеткой, стоял открытый флакон духов. Крышка лежала рядом.

Возле зеркала, в котором отражалась моя бледная, испуганная физиономия, лежала серебряная шпилька. Одна-единственная.

На спинке стула висело домашнее платье. Простое, из тонкого льна. Словно она сняла его утром, планируя переодеться перед обедом. И собиралась вечером надеть снова. Но вечер не наступил.

У меня защипало глаза. Горло перехватило спазм, не дающий вдохнуть.

— О, боги…

Шепот вырвался сам собой, тихий и ломкий.

— Тише, — послышался вздох рядом, а меня плавно привлекли к себе. Я уткнулась ему в грудь, чувствуя, как сердце разрывается слезами.

Я чувствовала его дыхание в своих волосах.

— Мы должны, — прошептала я, словно приказ.

— Да, — тяжело вздохнул генерал. — Должны.

Я медленно отстранилась и сделала несколько шагов. Мои ноги двигались механически. Я протянула руку и провела пальцами по спинке кресла. Ткань была теплой, живой. По кружеву шали. Все было таким... настоящим. Таким осязаемым, что казалось невозможным верить в то, что хозяйки этого больше нет.

— Кажется... сейчас откроется дверь... — мой голос дрогнул, предательски срываясь на хрип. — ...и она войдет. Скажет: «Мама, ты опять забыла свои перчатки».

Я отвернулась, моргая быстро и часто, чтобы остановить слезы.

Не хватало еще расплакаться здесь, в этом святилище памяти.

Лагерт тоже не двигался. Он стоял посреди комнаты, медленно оглядывая вещи. Его взгляд скользил по мелочам, задерживаясь на каждой детали. Наверное... он тоже впервые видел их такими.

Без нее. Без ее присутствия, которое заполняло пространство, делая эти предметы просто вещами, а не артефактами боли.

Наконец он тихо сказал, не оборачиваясь ко мне:

— Давайте разделимся.

Я подняла голову, вытирая уголок глаза тыльной стороной ладони.

— Я посмотрю письменный стол. Там могут быть документы. Письма. Что-то официальное или личное, что она могла спрятать среди бумаг.

Он кивнул на туалетный столик, заваленный безделушками.

— А вы... мне кажется... начните отсюда. Женские тайны чаще хранятся в шкатулках, чем в архивах.

Я подошла к зеркалу. Отражение показалось мне чужим, искаженным болью. Перед тем как открыть первый ящик, я закрыла глаза.

— Прости меня, Лотти... — прошептала я в тишину. — Если бы ты была жива... я никогда не стала бы рыться в твоих вещах. Прости мне это вторжение.

Пальцы дрогнули. Я осторожно потянула ручку. Дерево плавно подалось. Ящик выдвинулся бесшумно.

Сверху лежали перчатки. Белые, ажурные. Рядом — любимые серьги с жемчугом, которые она надевала только по особым случаям. Бархатная лента, которой она перевязывала волосы. Маленький флакон духов, тот самый, что стоял на столе, только для поездок. Тот флакон казался слишком громоздким, чтобы возить его с собой.

Я невольно открыла его. Запах ударил в нос, сильный и сладкий. Из глаз все-таки покатились слезы, горячие и быстрые. Я зажмурилась, вдыхая этот аромат, позволяя ему заполнить легкие, замещая кислород памятью.

Ниже лежала расческа. Серебряная, с монограммой. На зубчиках еще запутались несколько длинных светлых волос. Тонких, шелковистых.

Я осторожно сняла один волосок. Он был невесомым, почти незаметным на фоне моей темной одежды. Прижала его к губам. Холодный металл расчески и теплый, живой запах дочери смешались в одно невыносимое ощущение потери.

— Девочка моя...

Шепот утонул в тишине комнаты, не найдя отклика.

Позади тихо шелестели бумаги. Генерал перебирал документы на столе. Аккуратно. Не торопясь. Каждое движение было выверенным, бережным, будто он боялся нарушить покой этой комнаты резким звуком. Слышно было, как он переворачивает страницы, как вздыхает, находя счета или официальные уведомления.

Я вытерла глаза рукавом, оставляя влажное пятно на ткани. Закрыла первый ящик. Открыла второй.

Шкатулка из перламутра. Еще одна, деревянная, с резьбой. Коробочка с атласными лентами разных оттенков. Старый веер с потертой тканью. Я помню, как подарила его ей, когда она была совсем маленькая. Лето было жарким, а ей так нравилось махать веером. “Мама, тебе дует?” — слышала я ее голос, когда она обмахивала веером меня.

Я отложила веер, не давая воспоминаниям добить меня.

— Я здесь не для того, чтобы раскиснуть. Я здесь, чтобы узнать важную вещь! — произнесла я самой себе.

Письма...

Нет. Оказалось, приглашения на благотворительные вечера. Разочарование кольнуло сердце, острое и холодное. Я надеялась найти следы ее мыслей, ее страхов, ее планов. А находила лишь светскую мишуру.

Третий ящик был глубже. На самом дне, под слоем старых журналов мод, лежала тонкая тетрадь. Обычная. Без названия. Без подписи. Просто черная обложка, углы которой были загнуты от частого использования.

Сердце вдруг забилось быстрее, ударяя в ребра так сильно, что стало больно дышать. Интуиция закричала внутри: это оно.

Я осторожно подняла тетрадь. Она была легкой. Совсем тонкой. Будто внутри почти ничего не было. Или наоборот — там было сосредоточено всё самое важное, сжатое в несколько страниц.

Большой палец сам собой приподнял обложку.

Я открыла первую страницу.

И застыла.

Мир сузился до нескольких строк, написанных знакомым, немного небрежным, но таким родным почерком.

“Я не знаю, что думать. Мне кажется, я просто схожу с ума от ревности. И к кому? К собственной матери!”

Глава 99

Я осторожно перевернула первую страницу.

Почерк Лотти.

У меня сразу защипало глаза, и воздух в лёгких стал тонким, почти прозрачным. Сколько раз я видела эти аккуратные, чуть наклонённые вправо буквы? Поздравительные открытки к Новогодию. Короткие записки на кухонном столе: «Мам, я в саду». Списки покупок, которые она вручала горничной, а та передавала их мне на согласование. Последнее письмо, пришедшее за неделю до смерти, с сухим «Уважаемая матушка»...

Пальцы невольно дрогнули, и я прижала ладонь к груди, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать.

Я провела по строчкам подушечками пальцев, словно касаясь не бумаги, а руки дочери. Бумага была шершавой. Каждая заглавная — с маленькой петелькой внизу, как она училась писать в семь лет, когда я держала её руку в своей.

За моей спиной тихо шелестели бумаги.

Генерал продолжал просматривать письменный стол. Он перебирал документы методично, без спешки, и я слышала, как он аккуратно складывает каждый лист в стопку.

Он ещё не знал, что