Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Я так и не поняла, в какой момент перестала чувствовать собственное тело.

Сначала задрожали пальцы. Так сильно, что я едва удерживала тетрадь. Бумага казалась наждачной, шершавой, живой. Она жгла кожу, оставляя на ладонях красные следы от слишком сильного сжатия.

Потом воздух вдруг стал густым, словно кто-то наполнил комнату водой. Я попыталась вдохнуть глубже. Не получилось. Грудь сдавило невидимым обручем, рёбра затрещали под давлением паники, которая поднималась из живота холодными пузырями.

Я резко поднялась с кровати.

Нет.

Мне нужно...

Мне нужно найти генерала. Мне нужно показать ему это. Нужно кричать, чтобы он услышал, чтобы понял, что мы оба были слепцами. Что нас обоих обвели вокруг пальца, пока мы делили горе и ненависть.

Мне нужно...

Пол качнулся. Стены медленно поплыли в сторону, превращаясь в серые размытые пятна. Краски слились в грязную жижу. Я ухватилась за спинку кровати. Пальцы не слушались, они были чужими, деревянными колодами, которые отказывались выполнять приказы мозга.

В ушах появился тонкий, пронзительный звон. Он становился всё громче, вытесняя любые звуки, заполняя черепную коробку до краев.

— Нет... — прошептала я.

Перед глазами вспыхнуло лицо Лотти. Совсем маленькой. С разбитой коленкой и мокрым носом. Потом — уже взрослой, с той самой натянутой улыбкой, которую я принимала за вежливость. Потом — бледной, лежащей в гробу, с закрытыми глазами, в которых больше никогда не будет света.

Следом возникло лицо доктора. Спокойное. Доброе. Лживое.

Меня затрясло. Мелкая дрожь пробежала по позвоночнику, заставляя зубы стучать друг о друга.

Я сделала шаг. Потом еще один. Хотела дойти до двери. Но ноги внезапно стали чужими. Колени подломились, словно их перерезали невидимым ножом. Я даже не успела выставить руки, чтобы смягчить падение. Лишь сильнее прижала тетрадь к груди, защищая её, как единственное доказательство своей правоты.

И провалилась в темноту.

Первым вернулся запах. Горьковатый аромат лекарственных трав. Спирта. Мяты. Резкий, аптечный, от которого сразу начинало тошнить.

Потом появился свет. Белое пятно над головой медленно приобрело очертания потолка. Лепнина. Трещина в углу, похожая на молнию.

Я моргнула. Еще раз.

Комната. Моя гостевая комната в доме генерала. Чужая кровать с высоким изголовьем, которое давило на затылок.

Я лежала на спине, чувствуя тяжесть собственного тела, будто меня отлили из свинца. Возле окна кто-то негромко шуршал бумагами. Звук был сухим, ритмичным, раздражающим.

Доктор.

Арчибальд Эмих сидел в кресле, положив ногу на ногу, и что-то быстро записывал в свой блокнот. Его перо скрипело по бумаге, оставляя черные царапины. Будто ничего не произошло. Будто весь мой мир только что не рассыпался на куски, оставив меня лежать здесь, беспомощную и разбитую.

Мне вдруг показалось, что всё это сон. Страшный. Нелепый. Стоит только снова закрыть глаза, и я проснусь в своей постели, а Лотти будет жива.

— Рад видеть, что вы пришли в себя. Мы все беспокоились о вас. Как только я услышал, что вам стало нехорошо, я тут же поспешил к вам, — спокойно произнес доктор, не поднимая головы. Голос его был ровным, лишенным всяких эмоций, как у автомата, выдающего справки. — Мне уже сообщили, что вы исправно принимаете лекарства. Но, как видите, вам нужны не только лекарства, но еще и покой.

Он поставил последнюю точку, аккуратно закрыл блокнот и наконец посмотрел на меня. В его глазах не было тревоги. Только профессиональная оценка состояния.

— Поэтому настаиваю на том, чтобы вы вернулись домой. Сами понимаете... нервы тоже влияют на здоровье. И очень сильно. А здесь вы постоянно волнуетесь. Стресс разрушает организм быстрее любого яда.

Я почти не слушала. Мой взгляд лихорадочно метался по комнате. Столик. Кресло. Комод. Пол. Под кроватью.

Где...

Где тетрадь?

Я резко села. В голове тут же тяжело ударило, кровь прилила к вискам пульсирующим жаром. Мир дернулся, но я удержалась, вцепившись пальцами в простыню.

Но сейчас мне было всё равно.

Тетради не было. Нигде.

Я судорожно откинула одеяло. Пусто. Холодок медленно пополз вдоль позвоночника, оставляя за собой липкий след ужаса.

— Где она? — тихо спросила я. Голос вышел хриплым, сорванным.

Доктор слегка нахмурился, поправляя манжет безупречно белого халата.

— Простите?

Я подняла глаза. Доктор смотрел на меня с вежливым недоумением, склонив голову набок, как птица, изучающая жука.

— Тетрадь. Когда я потеряла сознание, в моих руках была тетрадь! Где она?

Он моргнул. Медленно. Его лицо осталось непроницаемой маской, но в уголках губ дрогнула тень чего-то неприятного.

— Какая тетрадь?

Я молча смотрела ему в лицо. Искала трещину. Искру вины. Но находила лишь спокойствие.

Потом вдруг поняла. Если он действительно тот, кого я подозреваю... то тетрадь уже не имеет значения. Или она уже у него. Или он знает, что там написано, лучше меня. А может, она просто догорает в камине.

Нет. Хватит. Я больше не позволю ему вести разговор. Не позволю ему прятаться за маской заботливого врача.

— Зачем вы сказали Лотти, что я интересна генералу?

В комнате стало очень тихо. Даже пыль, казалось, перестала кружиться в лучах света.

Доктор медленно моргнул. Потом даже чуть улыбнулся. Удивленно. Искренне.

— Простите? Вы сейчас о чем? Я вас не понимаю…

— Вы прекрасно меня поняли, Арчибальд.

Он положил блокнот на столик. Очень спокойно. Очень размеренно. Щелчок застежки прозвучал как выстрел в тишине.

— Боюсь, нет.

— Я знаю, о чем вы разговаривали с моей дочерью, — произнесла я, не сводя с него глаз. Мои руки все еще дрожали, но я спрятала их под одеялом. — Я знаю, что именно вы настроили её против меня. Вы сеяли сомнения. Вы превратили мою любовь в её кошмар.

Он некоторое время молчал. Изучал меня. Взвешивал. Потом негромко рассмеялся. Совсем чуть-чуть. Словно услышал нелепость, достойную детского сада.

— Маркиза... вам приснился дурной сон? Жар дает галлюцинации. Это нормально после такого приступа. После приступов память иногда смешивает события. Это известное осложнение.

— Зачем, Арчибальд? — не унималась я.

Мой голос дрожал. Но уже не от слабости. От ярости, которая кипела внутри, обжигая горло кислотой.

— Зачем? — повторила я, глядя в его глаза.

Он медленно поднялся. Подошел ближе. Остановился на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы я почувствовала запах его одеколона — тяжелый, сладкий, душивший. Лицо его выражало искреннее сочувствие. Настолько искреннее... Что меня затошнило.

— Мадам... вы что-то путаете. Ваш разум играет с вами злые шутки.

— Врешь! — прошипела я.

Он замолчал. Его улыбка стала чуть