Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Доктор молчал. Я видела, как он пытается собраться. Как он перебирает в голове варианты — отпираться, напасть, сослаться на врачебную тайну, на авторитет, на что угодно. Но генерал не давал ему воздуха. Каждое его слово было как ещё одна доска в стене, которую он возводил между Арчибальдом и выходом.

— Я даже подумал, что вы обычный мошенник. Лечите человека так, чтобы он никогда не выздоровел. Доходно. Удобно. Безопасно для вашей репутации и кошелька.

Он помолчал. Потом посмотрел доктору прямо в глаза.

— Но после того, что я услышал сегодня...

Его голос стал холоднее льда. Не того, что бывает зимой на улице. А того, что живёт на дне колодцев, куда не падает солнце.

— ...я начинаю подозревать совсем другое.

Пауза затянулась. Я чувствовала, как моё собственное сердце бьётся где-то в горле — часто, неровно, как у птицы, попавшей в клетку.

— Вы вовсе не хотели, чтобы маркиза выздоровела. Потому что здоровая женщина перестаёт нуждаться в своём враче.

Генерал слегка наклонился вперёд. Я увидела, как напряглись мышцы на его шее — тонкие, тёмные, почти незаметные. Чешуя. Он не прятал её. Не сегодня.

— А больная… Никогда не сможет от вас отказаться. Она будет ждать ваших визитов. Ваших советов. Ваших лекарств. Будет доверять только вам. И однажды...

Генерал перевёл взгляд на меня. Потом снова на Арчибальда.

— ...окажется достаточно одинокой, чтобы принять ваше предложение руки.

Улыбка медленно исчезла с лица доктора. Не сошла — исчезла, как стирается мел с доски. Впервые за всё время нашего знакомства я увидела в его глазах не сочувствие. Не заботу. Не профессиональную отстранённость.

А страх.

Настоящий. Живой. Тот, который нельзя спрятать за маской, потому что маска уже упала.

Я сидела неподвижно. Руки мои лежали на коленях — я не помнила, как они туда попали. Голова гудела. В висках пульсировало — часто, болезненно, как от удара.

Так вот оно что.

Так вот почему я пила эту гадость месяцами. Так вот почему каждый мой приступ он встречал с таким спокойным сочувствием. Так вот почему он говорил мне, что организм не восстановится. Что я должна беречь себя. Что мне нужен постоянный уход.

Он не лечил меня.

Он меня привязывал к себе.

Медленно, по капле, превращал в ту самую больную женщину, которая не сможет от него отказаться. Которая будет ждать его визитов, как ждут воздуха. Которая однажды, оставшись совсем одна, согласится на всё — лишь бы кто-то был рядом.

Меня затошнило. Не от лекарства. От осознания.

Я посмотрела на свою руку — ту самую, которую он держал. Кожа на ней была бледной, с тонкими синими венами. Рука женщины, которая пережила яд. Которая пережила смерть дочери. Которая пережила осаду, карету, дождь, шкаф, приступы.

И которая только что узнала, что на самом деле она здорова, и что всё это время её травили. Медленно. Методично. С заботливой улыбкой и тёплыми словами.

— Вы... — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Вы говорили мне, что я красивая женщина. Что я заслуживаю лучшей жизни.

Доктор не ответил. Только опустил глаза.

— Вы целовали мою руку, — продолжила я, и каждое слово давалось мне с трудом, как камень, который тащат в гору. — Говорили, что слишком молоды, чтобы хоронить себя вместе с дочерью.

Он молчал.

— Вы знали.

Я подняла на него взгляд. Впервые за всё время — без страха. Без боли. Без горя. Только с холодной, прозрачной ясностью, которая наступает после того, как все слёзы уже выплаканы.

— Вы знали, что я отравлена. И использовали это.

Арчибальд медленно поднял глаза. В них не было раскаяния. Только расчёт — лихорадочный, отчаянный, как у человека, который понимает, что загнан в угол.

— Маркиза... — начал он, и голос его дрогнул. — Вы не понимаете...

— Я понимаю, — тихо сказала я. — Я понимаю всё.

Генерал не шевельнулся. Только посмотрел на меня — коротко, внимательно. И в этом взгляде было что-то, чего я не ждала. Не жалость. Не сочувствие.

Уважение.

— Продолжайте, доктор, — произнёс он ровным тоном. — Нам всем интересно узнать, как именно вы планировали объяснить маркизе, что её организм разрушен, но вы готовы взять на себя заботу о ней. Как муж.

Арчибальд открыл рот. Закрыл. Сглотнул.

— Это... Это было бы милосердием, — наконец произнёс он, и голос его стал тонким, ломким. — Она страдала бы меньше… Я был бы хорошим мужем.

— Милосердием, — повторил Лагерт. И усмехнулся. — Вы называете милосердием отравление? Так вы, получается, убийца, доктор?

Он встал. Медленно, без спешки. Я увидела, как его тень упала на доктора — длинная, тёмная, накрывшая его целиком.

— Хотите, я вам открою тайну, — произнёс генерал, и в его голосе впервые за весь разговор появилась та самая вибрирующая нота, от которой у меня всегда бежали мурашки. — Она не сможет выйти за вас замуж только потому, что уже приняла предложение.

— От кого? — дёрнулся доктор, глядя на меня.

— От меня. И как только закончится траур, она станет моей женой. Герцогиней Моравиа. Это чтобы вы не строили больше планов.

Доктор побелел. По-настоящему. Не только у висков — весь, до кончиков ушей.

— Да как вы можете! Это же… это же такой скандал!

— Ну и что? — согласился Лагерт. — Мы не являемся с ней кровными родственниками. К тому же, многие аристократы вполне себе могут жениться сначала на одной сестре, а после её смерти посвататься к другой. И общество их не осуждает.

Он кивнул на заключение.

— Так что правда за правду. Вы раздуваете дело о смерти маркиза Парса. Я отправляю заключение канцлеру. К утру ваш лицензионный совет соберётся на экстренное заседание. К обеду о вашем деле будут знать все врачи в столице. К вечеру вас не пустят ни в один приличный дом — даже чтобы ноги обогреть.

Арчибальд встал, а потом медленно, очень медленно сел в кресло. Ноги его, видимо, перестали держать.

— Как вам такое предложение? — заметил генерал, глядя ему прямо в глаза. — А чтобы подкрепить его, я могу и проверить, от чего умерла моя супруга. Как вы думаете, стоит ли потревожить ее тело? Или мы все-таки избежим этого?

Доктор долго смотрел на печать Академии. Потом