Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Кое-как я дошла до комнаты, открыла дверь и увидела на столе листок.

Недомогание. Письма до и после.

Лотти не поверила бы постороннему человеку. Она сама мне говорила, что «говорить они могут всё что угодно!». Особенно, когда кто-то пустил сплетню, что у нее под юбкой кривые ноги. Так что Лотти не верила слухам.

Значит, это не слухи. Это кто-то, кому Лотти доверяла.

Глава 100

Я медленно села на край кровати, не выпуская тетрадь из рук. Бумага была шершавой, тёплой от моих пальцев. Комната вокруг словно сузилась, стены придвинулись ближе, давя на виски. Воздух стал тяжёлым, пахнущим старыми духами и пылью, которые въелись в ткани за эти месяцы тишины.

Нет.

Я перечитала строки ещё раз. Буквы плясали перед глазами, размываясь от жгучих слёз, но смысл оставался кристально ясным. Лотти писала о ревности. О страхе. О том, что я — чудовище.

Она доверяла тому, кто сказал ей это.

Я замерла, чувствуя, как внутри что-то холодное и острое скользнуло под рёбра.

Она никогда не поверила бы случайному человеку.

Она не поверила бы прислуге.

Не поверила бы соседке, с которой вежливо пила чай и ни о чём не говорила по существу.

Не поверила бы анонимному письму, которые она презирала с тех пор, как в пятнадцать лет получила первое и сразу показала мне, фыркая от возмущения.

Значит, тот, кто это сказал, был для нее авторитетом.

Кто?

Я закрыла глаза, чувствуя, как виски начинают пульсировать тупой, ноющей болью. Кто вообще мог говорить с ней без свидетелей? Кто мог приходить настолько часто, что его появление не вызывало вопросов? Кто мог сидеть с ней часами, пока я была за в своём поместье, получая короткие, сухие письма?

Кто подогревал в ней ревность?

Воспоминания вспыхнули в голове, острые и болезненные. Лёгкое недомогание в феврале.

Доктор.

Он приходил всё чаще.

Сначала раз в месяц. Потом каждую неделю. Потом почти каждый день. Все привыкли. Никого уже не удивляло, что семейный врач подолгу остаётся с Лотти наедине.

Он осматривал её, разговаривал с ней, успокаивал.

Она доверяла ему, потому что знала с детства.

И вдруг, с пугающей ясностью, перед глазами всплыло лицо.

Доктор Эмих.

Его мягкий, размеренный голос, который я слышала десятки раз, когда он приезжал ко мне после отравления. Его привычка говорить негромко, так, будто он открывает тебе единственную истину, которую все остальные не могут увидеть. Его бесконечное:

«Не волнуйтесь, маркиза...»

«Поверьте моему опыту...»

«Я хочу как лучше...»

Я почувствовала, как внутри медленно, мучительно холодеет. Холод поднимался от кончиков пальцев, сковывал движения, холодило виски. Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, пахнущим старыми духами и предательством.

Нет.

Неужели? Честно, я отказываюсь верить!

Он был семейным врачом. Он видел её с детства. Он лечил её простуды, когда она была маленькой, когда она плакала от боли в горле и пряталась за моей юбкой. Он знал все её страхи. Все слабости. Все сомнения.

Он мог сказать ей что угодно.

И она.

Поверила бы.

Потому что кому ещё верить молодой женщине, напуганной, одинокой в огромном чужом доме, если не врачу, которого она знает всю жизнь? Кому ещё довериться, если не человеку в белом халате, который говорит спокойным, уверенным голосом?

Я судорожно прижала тетрадь к груди, чувствуя, как тонкая обложка впивается в кожу. Бумага была тёплой, живой, пахнущей её духами — фиалкой и сандалом, которые мы вместе выбирали в той маленькой лавке на углу Пятой улицы, где продавец всегда давал нам попробовать три аромата, прежде чем мы решались.

— Лотти.

Голос дрогнул, сорвавшись на хриплый шёпот.

— Девочка моя.

Прости меня.

Прости, что я не заметила. Что я была слепа от собственной любви и гордости. Что я думала, будто знаю свою дочь лучше, чем кто-либо, и не видела, как она меняется, как отдаляется, как прячется за короткими, вежливыми фразами.

Прости, что решила — ты просто отдалилась. Что это замужество. Что все дочери однажды отдаляются, что это закон природы, как приливы и отливы.

Прости, что не приехала, когда я чувствовала, что что-то не так, но убеждала себя, что мне кажется.

Прости, что позволила кому-то поселить в твоём сердце этот ужас. Что кто-то, день за днём, по капле, как яд, вбивал тебе в голову, что твоя мать — чудовище. Что я хочу отбить у тебя мужа. Что я ненавижу тебя. Что я убила твоего мерзавца отца, чтобы стать любовницей генерала.

Я не знала, говорил ли он это прямо. Или осторожно, маскируя под заботу. Под профессиональный совет. Под дружеское участие.

Но теперь я понимала другое.

Это он сказал мне, что генерал выбрал сына.

Это он заставил меня поверить, будто Лагерт спокойно произнес страшный приговор собственной жене.

А если он солгал тогда...

То почему я должна верить всему остальному?

Она умирала в уверенности, что родная мать способна отбить у неё мужа. Что отец погиб не случайно. Что рядом с ней живёт чудовище. Что она одна в этом мире, что ей некуда бежать, не к кому обратиться.

И самое страшное.

Она умерла, так и не узнав правды.

По щекам текли слёзы, горячие и солёные, капая на тетрадь, размывая чернила. Я не вытирала их. Не двигалась. Просто сидела на краю кровати, прижимая к груди последний голос дочери, и чувствовала, как внутри что-то рвётся, тихо, беззвучно, как старая ткань.

Гнев поднимался медленно, вязко, обжигая горло. Не на генерала. Не на себя. На него. На того, кто сделал это. На того, кто превратил мою любовь в удавку, а мою заботу — в угрозу. На того, кто шептал ей эти слова, пока я была далеко, пока я не могла защитить её от лжи и клеветы.

Доктор Эмих.

Имя вспыхнуло в голове так ясно, что мне стало трудно дышать.

Нет...

Если это действительно он… Тогда...

Я замерла. Кровь словно перестала течь по жилам.

Он был рядом в тот день. Он принимал роды, как семейный врач. Он задавал вопрос генералу. Он говорил, что времени почти не осталось.

Он...

Решал.

Я медленно закрыла рот ладонью.

Нет...

Нет...

Господи...

А что… если Лотессу нельзя было спасти вовсе не потому, что было слишком поздно?

А потому… что никто и не собирался ее спасать?

Глава